– Вставай.

– Мне домой нельзя, – пугается Глеб вполне искренне.

– Я сказала, вставай.

И я наблюдаю, как он неловко барахтается в снегу. Длинные ноги разъезжаются, и он никак не может нормально оттолкнуться, чтобы встать. Наконец я смеюсь, зажав рот ладонью. Глеб беспомощно смотрит на меня снизу вверх и просит:

– Помоги.

– Ну что, не нравится быть в зависимом положении, да? Не очень-то это приятно, Янковский.

Я подаю руку, но поднять парня оказывается не так-то просто. Когда мы заходим в подъезд, я с отчаянием думаю, что впереди еще пять этажей. Разумеется, пешком, лифта у нас нет. Я покрепче обхватываю его за талию, сжимаю зубы и начинаю подъем.

Этаже на втором Глеб наконец соображает:

– Мы идем к тебе?

– Ну ты же ко мне приехал.

– А твои родители?

– Папа с вахты еще не вернулся, а мама у «тэ Кати».

– У кого? – хмурится Глеб.

– Забей. Дома никого, не переживай.

– А ты не переживаешь?

Я смеюсь:

– Глеб, ты сейчас больше похож на мешок с картошкой, чем на секси мачо, так что можешь даже не пытаться.

– Я такой дурак, – сокрушенно качает головой парень.

– Это точно.

От него пахнет обычным терпким парфюмом и алкоголем. И чем-то еще. Наверное, так пахнет он сам. Притягательно. Даже в таком состоянии.

На пятом этаже я останавливаюсь почти без сил. Легче отыграть несколько партий в волейбол, чем затащить взрослого парня наверх по лестнице. Я прислоняю Глеба к стене. Наверное, он и так вполне устойчив, но неожиданностей мне не нужно. Открываю дверь и втягиваю его внутрь. Сначала перевожу дух, радуясь, что теперь хотя бы никто из соседей не выйдет на шум и не скажет об этом родителям при случае.

Включаю свет и наконец внимательно смотрю на Янковского. Он выглядит как обычно, но черты лица какие-то мягкие и смазанные. Он смотрит на меня, и во взгляде его столько тумана, что я понимаю – он действительно прилично пьян.

Я обреченно вздыхаю. Ну что ж, придется о нем позаботиться. Конечно, не скажу, что я этим расстроена, но это и не мечта всей моей жизни.

Усаживаю его на банкетку у двери и помогаю разуться. Точнее, я сама снимаю с него массивные черные ботинки, присев перед ним на колени, а потом поднимаю на него взгляд и вижу непонятную боль в его глазах.

Глеб говорит:

– Ты такая хорошая.

Я помогаю ему дойти до моей комнаты, усаживаю на свой расстеленный диван. Ну, хотя бы постельное белье не такое уж позорное. Просто миленький комплект с желтыми и голубыми акварельными разводами.

Снимаю с Янковского худи вместе с футболкой, пока он послушно поднимает вверх руки. Обнаженная широкая грудь с прочерченными мышцами и кубики пресса заставляют мое дыхание сбиться. На секунду прикрыв глаза, уговариваю себя – не сейчас, Яна, возьми себя в руки и хватит пялиться.

Глеб падает на спину, а я размышляю, стоит ли снимать с него джинсы. В конце концов аккуратно касаюсь ремня кончиками пальцев и тяну на себя.

Янковский лежит неподвижно, глаза его закрыты. Тогда я быстро стягиваю с него джинсы, стараясь не смотреть никуда, кроме как на свои руки.

И тут он говорит:

– Хочешь воспользоваться моей беспомощностью?

Сильнее покраснеть уже невозможно, потому что я и так буквально горю. От стыда, неловкости и еще чего-то, о чем не хочу даже думать.

Накидываю на парня одеяло и огрызаюсь:

– Заткнись и спи.

И когда я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, Глеб хватает меня за руку и говорит:

– Побудь со мной.

Интонация просительная, почти детская, и я не могу отказать. Сажусь на колени у дивана, пока он все еще держит мою руку. Янковский подкладывает мою кисть себе под щеку и шепчет, закрывая глаза:

– Посиди, пожалуйста.

Свободной ладонью я глажу его по волосам. От укладки не осталось и следа. Но мне приятно видеть его таким, почти домашним. Я улыбаюсь. Веду пальцем, повторяя черты его лица, вдоль линии роста волос, затем бровь, нос, едва касаясь, провожу по губам. Какой же он красивый.

Внезапно пугаюсь своего порыва, но понимаю, что Глеб уже глубоко спит. Веки его неподвижны, а дыхание ровное. Мое сердце сжимается. Только здесь, в кромешной темноте, я готова признаться самой себе, что, кажется, я влюбилась. В этот раз по-настоящему.

Мне страшно, мне невыносимо, это чувство распирает мою грудную клетку, мне хочется выть и стонать, ну почему никто не объяснил, что первая любовь в действительности такая нестерпимая, невозможная и пугающая? Чувствую, как глаза наполняются слезами. Сердито моргаю и аккуратно высвобождаю свою руку.