– Кажется, я уже чувствую, как возвращается прежний Глеб.

– Я никуда не пропадал.

– Нет, пока ты смиренно уплетал яичницу, то казался гораздо более милым, чем обычно.

Она упирает кулаки в бока, а я, не выдержав, смеюсь:

– Знаю, что это клише, но ты так мило сердишься.

Яна теряется. А я задерживаю взгляд на ее губах. Нежные, розовые, верхняя ярко изогнута. Черт.

Не сдержавшись, закусываю нижнюю губу. С усилием перевожу взгляд на кружку.

Стараюсь сместить фокус внимания и спрашиваю:

– А где твои родители? Помню, мама вроде у подруги.

– А папа на вахте. Должен скоро вернуться.

– Какой у него график?

– Шесть недель через шесть недель. Ну, это в среднем, бывает задерживается.

– Давно?

– Всю жизнь, – с напускным безразличием пожимает она плечами.

– Скучаешь? – спрашиваю зачем-то.

– Глупый вопрос. Конечно, мне очень его не хватает. Он вечно старается заполнить пустоту подарками, да и живем мы в целом на его зарплату, – тут Петрова делает паузу и испытующе смотрит на меня, и я выдерживаю ее взгляд, – но нам ведь просто нужны близкие рядом. Ну, это я так думаю. А что насчет тебя?

От простого вопроса почему-то теряюсь:

– А что?

– Твои родители.

Я морщусь и собираюсь отшутиться, но потом вдруг говорю:

– Мама ушла, когда мне было десять, а Алине семь. Отец много работает. Но он нас любит. Просто не особо шарит в воспитании.

– Необычно, – осторожно говорит Яна.

Приходит моя очередь пожимать плечами, будто мне все равно.

Потом я продолжаю:

– Я еще ничего, но Алина у нас с катушек слетает. Подростковый возраст и все такое. Ребенком она была куда более трогательная и милая. А сейчас, мне кажется, ей реально нужна мать. Или понимающий отец.

В этих предрассветных сумерках с нас слетают все маски. И становится очень легко делиться чем-то личным, сформулировав переживания парой фраз.

Задумавшись, Яна крутит кружку. Кажется такой беззащитной. Я не сдерживаюсь и беру ее за руку. Она дергается и смотрит на меня круглыми глазами. В ответ только сжимаю ее пальцы. Тяну носом воздух и чувствую запах какого-то травяного шампуня, как будто уже весна.

Между нами снова возникает искрящееся притяжение. Это не может быть односторонним, черт возьми. Я вижу, как под серой футболкой ходуном ходит ее небольшая грудь. Она прерывисто дышит. Мне так хочется ее поцеловать, что это желание почти граничит с агрессией.

Но я привычным усилием душу свои эмоции и поднимаюсь со стула, отпуская ее руку. Руку девушки, которая все внутри меня переворачивает.

Снова вспоминаю учебник, исписанный признаниями моему лучшему другу.

Ревность черной волной поднимается из недр моего сознания, и я понимаю, что скоро перестану контролировать себя.

– Я пойду. Отец волнуется, – выдавливаю хмуро.

Яна кивает.

Я обуваюсь, хватаю куртку и говорю:

– Открой, пожалуйста, я запутался в замках.

Петрова снова кивает, невесомой походкой приближается ко мне, и я хочу рычать от бессилия. Ну почему она не моя?!

– Кстати, так мне нравится гораздо больше.

– А? – фокусируюсь не сразу.

– Твоя прическа. Так тебе больше идет, без укладки.

Тогда я подаюсь вперед, целую ее в лоб и резко втягиваю в себя запах полевых трав.

Яна замирает, и я не могу понять природу ее эмоций. Испугалась? Смутилась?

И я просто делаю то, что изначально собирался. Сбегаю.

Я выхожу на улицу и впервые чувствую запах весны. Это что-то неуловимое, что я не смог бы описать при всем желании. Но становится понятно, что зима отступила. Я вдыхаю полной грудью и решительно шагаю в темноту.

В небе видны отсветы зарождающегося нового дня. Я улыбаюсь. Никто меня не видит, поэтому я себя не сдерживаю. Пусть.

Новый день и новое время года смешиваются с отголосками запаха полевых цветов. И это тоже что-то новое. Черт, я никак не могу собраться. Может быть, тогда стоит побороться? Но я даже не знаю, что нужно сделать, чтобы перекрыть увиденное в учебнике. В строчках и рисунках.

Я быстро дохожу до дома. Еще морозный ночной воздух подгоняет меня. Пока поднимаюсь к себе на пятнадцатый, гипнотизирую взглядом кнопку двадцатого этажа. Там живет Ян. Он принял бы меня и ранним утром, и его родители тоже. Мы с детства бегаем друг к другу. Точнее, я к нему. Но не сегодня. Мне нужно подумать.

Я открываю дверь квартиры, разуваюсь и краем глаза вижу фигуру отца в проеме кухни. Белая рубашка, натянутая между пуговицами на животе. Маленькая кружка, там два шота эспрессо. Никакого сахара и никакого молока, как и в его характере.