и в котелок авансом (ешь, чудак!)

не жижицы плеснул стыдливо-скрытной

густой баланды вывернул черпак!

Забывший од звучания святые,

найду ль подбор тебя достойных слов ,

о, чудо лагерной кулинарии

похлебка из селедочных голов!

Они на вас потусторонне-тупо

из мутноватого взирают супа:

мол, мы мертвы, нам ничего не надо,

нам все равно, нам нет пути назад...

Так тени грешников в каком-то круге ада

на Данте проходящего глядят.

В голодный час нам час полуголодный

отрадно вспомнить... С волчьим блеском глаз

ремень подтягивая чересчур свободный

о, головы!
– благословляю вас!

Давно прошла счастливая пора,

когда, от радости дорог не различая,

стыдливо вас рукою прикрывая,

я с мискою проскакивал в барак!

С каким, бывало, трепетом в крови

к вам, головы, предмет моей любви,

я, сладостно приникнув, как вампир,

высасывал в костях сокрытый жир!

Осиротела с той поры больница

ушла селедка и пришла пшеница,

молок не стало, и голов уж нет

безжирен и бессолен мой обед.

Отечественным бедствиям сродни,

нисколько не нуждаясь в оправданье,

но как бы платоническим в те дни

умеренное сделалось питанье,

и мясо (уж не говоря про сало)

желудки наши не отягощало:

оно, конечно, в кухню попадало,

но только для четвертого котла!

Трем прочим - супчик с крупкою пшеничной,

где от мясца присутствовал цинично

лишь запах - в концентрации различной!

да кости, что обглоданы дотла...

Увы, я вновь поддался увлеченью!

На ниве лагерной с долготерпеньем

не лирику, поэт, сатиру сей!

И вам, свои вручая извиненья,

вновь от лирического отступленья

я ухожу в сюжет немудрый сей.

Так вот, пришла пора хоть как-нибудь

обрисовать соперника лепилы.

Васек имел лет двадцать пять от силы.

Как шарик, круглый. Колоколом грудь.

Он был приземист, куц, коротконог,

что щедро возместил Васятке бог.

Хоть и не собирался я касаться

барковских тем, но как тут умолчать:

дай бог нам всем подобных компенсаций

за малый рост иль нелихую стать!

Васек шутил: на бога он не зол,

что слеплен из особенного теста,

что, видимо, весь рост его ушел

в причинное, как говорится, место.

Васек-то и сидел за изнасилованье

(узнав о том, впал Скорин в вящий страх!),

но где б шальные судьбы ни носили его,

всегда, как спец, ходил он в поварах!

Лицом Васек похож был на кота,

и были масляны его уста

и хитрые прищуренные глазки.

Он был упитан (стало быть, игрив),

сластолюбив (тире - женолюбив)

и постоянно жаждал женской ласки.

Последнею победою Васька

была дочурка нашего стрелка.

Невинность на лагпункте? Разве просто

ему стерпеть нелепый факт такой?

Четырнадцатилетний переросток,

устроенный по блату медсестрой,

она (о, Муза, мы с тобой не часто

душой кривили: полно, не молчи!)

страдала недержанием мочи,

была коса, глупа, но так сисяста!

Он, дочке вохровца любовь даря

или меняя сало на махорку,

и к месту, и не к месту повторял

свою излюбленную поговорку:

"Всяку тварь

на хуйпяль!

Бог увидит, пожалеет

и хорошую пошлет!"

Вот, видимо, такую-то хорошую

подругу дней суровых смуглокожую

Васек приобрести и захотел

(он в Аське, может, божий перст узрел!).

Придуркам двум не столковаться, что ли?

Обычный лагерный обмен, не боле:

ты - мне, а я - тебе, без ссор, без склок...

В двух направленьях действовал Васек:

зачем с лепилой ссориться бесцельно?

Будь дипломатом, но и целься в лоб!

И Васька к Аське, как бы параллельно

переговорам, вел прямой подкоп.

Он знал, Васек, как влезть цыганке в душу:

прием, что без осечки бьет в упор!