Шрифт:
Лукин пересчитывал полученные от Платона Михайловича деньги и укладывал их в две равные пачки. Пересчитав деньги, одну из пачек он подвинул Никите и сказал:
— Возьми-ка, спрячь…
Никита удивленно посмотрел на него.
— К чему мне? Ведь вместе едем…
— Всякое в дороге может случиться, возьми, возьми, — настойчиво повторил Лукин.
Никита взял деньги и засунул их в карман.
Силов вздохнул, открыл глаза и, как бы очнувшись от дремоты, проговорил:
— Над Ангарой пар стоит. Лодку с берега никто не приметит, только бы ветерок не подул. Испортит он нам все дело…
— Ветра не будет, — сказала Ксенья. — Я ставни закрывать выходила — тихо и морозит.
Лукин посмотрел на нее так, словно не понял, о чем она говорила, и спросил Силова:
— Докуда же этот резервный паровоз нас довезет?
— До Слюдянки. — Силов зевнул, прикрыв рот ладонью, покосматил бороду и сказал: — Там вас новому машинисту передадут, ну и поедете, как на перекладных, до самого места.
Ксенья принесла самовар, налила всем чаю и села к столу.
Разговор не клеился. Лукин сидел сумрачный и молчал, Силов, борясь с дремотой, то широко раскрывал глаза, то снова опускал веки.
Самовар пел тоненько и тоскливо, как попавшая в тенета муха.
Никита, не ощущая вкуса чая, прихлебывал из стакана.
Казалось, всех тяготили эти последние минуты вынужденного бездействия перед прощанием, и, когда Силов, сказав: «Время», поднялся из-за стола, все как будто даже обрадовались, заспешили и вдруг сразу нашлись те слова, которые каждый хотел сказать другому, но то ли не решался, то ли ожидал именно этой самой минуты.
— О себе сообщи, — сказала Лукину Ксенья. — Непременно сообщи… Случится же какая-нибудь оказия… Или письмо, письмо через Петуховых…
— Непременно сообщу, непременно, — говорил Лукин, для чего-то ощупывая карманы, словно в них-то и лежали те письма, которые он должен будет послать Ксенье. — Товарищам привет передай, скажи — уехал… Пусть вестей ждут…
Никита подошел к Ксенье.
— Неужели больше никогда не встретимся…
Он увидел совсем близко ее большие влажные глаза и как будто откуда-то издалека услышал ее голос.
— Почему же? Это от нас зависит. Нужно верить в будущее…
— Да-да, нужно верить, я верю, — сказал Никита.
Все разом вышли в прихожую.
— Прямо к лодочной пристани пойдем, — сказал Силов. — К старым мосткам. Туда нашу лодку подадут. Да поторапливаться нужно, как бы лодочнику нас ждать не пришлось. Лучше уж мы его подождем, на воде сейчас болтаться радости мало, да и заметить могут…
Никита с Лукиным надели припасенные для них короткие черные шубейки, Андрей натянул на плечи свой узкий тулуп и первым вышел на улицу.
— Прощайте, — сказал Никита, протягивая Ксенье руку. — Я верю, что мы снова встретимся…
— Да-да, это ничего… — рассеянно сказала Ксенья, не поняв, о чем говорит Никита. — Прощайте…
Она пожала ему руку и сейчас же повернулась к Лукину, который задержался в темных сенцах.
Нестеров толкнул дверь и вышел на крыльцо.
9
Лукин нагнал Никиту уже за воротами.
Было темно, мороз пощипывал щеки, и в небе горели яркие частые звезды.
В стороне, над освещенной частью города, поднимались голубые столбы. Это снежный покров земли отражал падающий свет уличных фонарей.
Снег подмерзал. Он хрустел под ногами и рассыпался, как песок.
Никита и Лукин шли молча. На углу к ним присоединился Силов, и все трое они свернули в темный переулок, выводящий прямо к реке.
С каждым шагом близость Ангары чувствовалась сильнее. Воздух сделался влажным и тяжелым. Пахло студеной водой, сыростью и туманом.
И вдруг открылась река. Неоглядно широкая, она лежала перед ними, покрытая густыми клубами пара, словно и в снежных берегах вода в ней кипела ключом.
Силов повернул по набережной в сторону городского приангарского сквера.
— Я вперед пойду, — предупредил он, — а вы за мной помаленьку. Как справа лодочный павильон увидите — тут и остановка. Я встречу.
Никита и Лукин, умерив шаги, шли медленно, как на прогулке.
Навстречу попадались нечастые пешеходы, время от времени мимо проносились кошевы извозчиков, пробующих резвость своих рысаков по первой санной дороге.
Из темноты выплыли четыре светящихся шара, и сквозь заснеженные ветви деревьев поднялась над мертвым садом черная и угрюмая, как надгробница, статуя царя Александра.