Шрифт:
Писатели, стремящиеся открыть в своих книгах о войне хоть малую толику правды, вынуждены были балансировать на самом ее краю, искусно уравновешивая каждую трагическую сцену — победной. (Великим мастером такого балансирования был Константин Симонов.)
Гроссман этим искусством не владел. Да он и не хотел им владеть. Не оспаривая официальную, государственную концепцию и даже как бы положив ее в основу создаваемой им книги, во всех случаях, когда эта концепция вступала в противоречие с правдой (как он ее чувствовал и понимал), он доверялся не концепции, а своему военному опыту и своей художественной интуиции.
С концепцией дело тоже обстояло не так просто. (В этом мы еще не раз успеем убедиться.) Но даже одно только это его неумение балансировать на краю правды заранее обрекало его роман на жестокий разгром.
В редакции «Нового мира» знали, чувствовали, что роман обречен. Твардовскому это стало ясно задолго до появления в «Правде» погромной статьи Бубеннова.
2 февраля 1953 года, то есть за десять дней до появления бубенновской статьи, с которой начался официальный разгром романа, в редакции журнала, опубликовавшего роман, состоялось довольно широкое и представительное его обсуждение.
Тон этому обсуждению задал сам Твардовский. Сказав о выдающихся достоинствах романа (а как иначе можно было бы объяснить, что он решился его напечатать), он определил главную цель предстоящего разговора.
«…Могут ли все эти успехи ослепить нас в отношении существенных и серьезных недостатков, которые имеются в этой первой части романа?» — поставил он вопрос перед собравшимися. И недвусмысленно сам же на него ответил: «Нет!»
И — понеслась душа в рай.
Выступавшие, — а среди них были и писатели, и критики, и военачальники, — в один голос заговорили о том, что многие сцены и эпизоды романа «нехарактерны для Сталинградской эпопеи», что автор «не запечатлел мыслей советского командования», «не найдены те яркие, обобщенные образы, которые бы показали облик советского народа… Также роль товарища Сталина очень слабо показана», «в романе не видишь характеристики советского человека…» — и так далее, все в том же духе.
Но самой яростной, самой резкой и уничтожающей критике подверглась философия автора, высказанная в романе устами одного из его героев — академика Чепыжина. Тут были единодушны все участники обсуждения — и те, кто стремился окончательно угробить роман, и те, кто искренне хотел его «спасти».
Вот, например, как высказался на том совещании один из главных руководителей тогдашнего Союза писателей — Алексей Сурков:
Если послушать всех, кто здесь говорил, то по сумме цитат книжку надо выбросить, книжечка порочная во всех своих мировоззренческих основах… Но на деле положение немного не такое… Книга Гроссмана — это литература в собственном смысле этого слова.
Но тут же он заговаривает о философии романа, называя ее «чудовищной философской белибердой». И подытоживает, обращаясь к автору:
Самое слабое место — это историко-философская концепция вещи, она эклектична и неясна… Вы очень много отступлений делаете в романе, хотя можно обойтись без этого…
Тот же совет дает Гроссману и другой участник обсуждения — генерал и писатель Петр Вершигора:
Сама плоть художественного творчества заставит писателя выбросить все свои философские рассуждения, иначе он потерпит крах… Писателю Гроссману мы должны предъявить жесткие требования. От философии он должен избавиться. Эти мысли… надуманны, выбросьте их из головы, они Вам мешают, они связывают по рукам…
Этот — пока еще — довольно туманно сформулированный упрек чуть позже превратится уже в главное обвинение против гроссмановского романа.
Полтора месяца спустя после обсуждения романа «За правое дело» в редакции «Нового мира» состоялось заседание Президиума Правления Союза советских писателей, на котором доклад делал уже сам Фадеев. Чуть ли не весь доклад этот был посвящен анализу и суровой критике идейных ошибок романа Гроссмана. (Было произнесено даже и более грозное слово — не просто ошибки, но — «главный идейный порок»).
Порок этот, по мнению Фадеева, состоял в следующем:
Дело в том, что в основе этого романа лежит очень реакционная, идеалистическая, антиленинская философия, которая выражена устами одного из действующих лиц романа, профессора Чепыжина, а затем находит свое проявление в целом ряде высказываний и, главным образом, в характере показа событий и людей на страницах романа…
Ошибка Гроссмана здесь состоит в том, что он вложил в уста симпатичного профессора Чепыжина реакционную идеалистическую философию, противостоящую философии марксизма-ленинизма, не противопоставив ей ничего, а подкрепив ее различными приемами, то есть таким образом дав понять читателю, что это есть философия автора.
Из этого не слишком внятного монолога все же можно понять, что Фадееву тоже не очень хотелось совсем угробить гроссмановский роман. Он даже предлагает автору некий выход, своего рода лазейку: не просто выкинуть к чертовой матери всю эту мутную философию, как советуют Сурков и Вершигора, а вложить ее в уста какого-нибудь не столь обаятельного, лучше даже — отрицательного персонажа. С тем, чтобы противопоставить этой «неправильной», враждебной марксизму-ленинизму философии — другую, правильную.