На следующий день после рождения Ане Марии прокололи уши золотыми гвоздиками и обвили шею ожерельем из зерен мукуны от дурного глаза. На руки ей надели браслеты из ракушек, разложили амулеты по всем углам кроватки, вытяжку из алоэ под голову, на спинку повесили четки и позвали священника из Коро, который благословил девочку, нарисовав на лбу пеплом маленький крест. К концу первой недели она походила на куклу шамана, увешанная цветными брелоками и туземными украшениями, и ни одна соседка не упустила случая зайти в гостиную Родригесов, чтобы посмотреть на этого ребенка с таким же любопытством и так же не веря своим глазам, как некогда жители Каймаре Чико смотрели на пингвина. Когда ей исполнилось три года, Эва Роса отвела ее за церковь и, посадив себе на колени под серой сосной, вложила ей в руки золотую брошь-пингвина.

— Отныне, — ласково сказала она ей, — носить ее можешь только ты.

Так и росла Ана Мария с приколотой на груди брошью на улице Нуэва Венеция в доме, где жила такая многочисленная семья, что членов ее уже не считали. Были там три тетки, одна из которых замужем за неким Рафаэлем Барросо, и трое их детей, Эдикта, Хильда и маленький Алирио. В комнате на втором этаже жили Мама Конча со своей матерью, очень старой и почти слепой, которая ставила свечи Хосе Грегорио Эрнандесу, и трое стариков, дальних родственников Рафаэля Барросо, которым негде было жить, Мама Лина, Тетя Африка и Франсиско Антонио Альварес, ветеран нескольких войн, что велись на колумбийской границе под командованием Гомеса, — Ана Мария ласково называла его Папапа. В кухне хлопотала экономка Кармела Рамос дель Валье, старая дева, мечтавшая о прекрасной любви, которая тратила свои лучшие годы за разделочным столом и каким-то чудом кормила все семейство; ей помогала донья Эльвирита, пианистка в возрасте, двадцать лет пытавшаяся опубликовать сборник стихов под названием «Царство бедных». Дом на улице Нуэва Венеция был так перенаселен, что, когда Мама Лина умерла в дальней комнате однажды во вторник, в грозу, это заметили только через два дня, потому что по комнатам второго этажа пополз мерзкий запах, и красноперый ара, сев на подоконник, принялся долбить в стекло своим черным клювом.

Но история Эвы Росы и Чинко не смогла пережить превратностей любви. Чинко поддался другим искушениям, а Эва Роса, чьи годы катехизиса и строгого воспитания остались лишь далеким воспоминанием, забеременела от соседа и родила вторую дочь. Сосед не захотел признать дитя супружеской измены, девочке не досталось любви, и это сделало ее обреченным существом. Поэтому однажды, когда ей было пятнадцать лет, отец спросил ее, хочет ли она носить его фамилию, и она с гордостью ответила:

— Носить я ее уже ношу, только произносить ее мне не приходится.

Эва Роса, произведя на свет двух дочерей от двух разных мужчин, вышла замуж за некого Лапласельери, потомка итальянских иммигрантов, прибывших из Тосканы в конце XIX века на строительство арсенала в порту, и родила от него двух сыновей, Умберто и Хесуса. Занятая своей новой семьей, она редко бывала у Чинко, своего первого мужчины, которого когда-то так пылко желала под сосной за церковью, поэтому вырастил Ану Марию он.

Несмотря на крепкое здоровье, Ане Марии понадобилось немало времени, чтобы приспособиться к жизни. Она все больше молчала, увлеченно занимаясь какой-нибудь игрушкой в уголке, и не проявляла интереса к окружающему. До трех лет ничто по-настоящему не привлекало ее внимания. Чинко, самый любящий отец, какого только видели в Маракайбо, для которого дочь была единственным и подлинным сокровищем, не мог понять, откуда у нее эта флегматичная натура.

В шесть лет он отдал ее в школу Богоматери Пилар, где она начала обучаться хорошим манерам у монахини из Арагона матери Лоренсы Касадо, женщины характера сильного и непреклонного, выкованного годами монастырей и обетов, и Ане Марии пришлось ходить к мессе по воскресеньям, читать молитвы ежедневно, причащаться каждую первую пятницу, соблюдать девятины и триденствия; в общем, обязанностей было так много и таких конкретных, что у нее не оставалось времени мечтать. Чинко привык к этой туманности и неопределенности, веря в ценность Священного Писания до того вечера, когда, вернувшись из школы, она протянула отцу записку от матери Лоренсы Касадо. Чинко развернул бумажку, и лицо его изумленно вытянулось. Собралась вся семья, и он прочел вслух:

Так и осталось неизвестным, письмо ли монахини, уход из школы или близость с отцом изменили ее поведение, но в этот вечер родилась новая Ана Мария. Она стала участвовать в жизни семьи и с такой жадностью набросилась на учебу, что все встревожились, настолько разительна была перемена. Она так мало походила на молчаливую апатичную девочку, какой была прежде, что соседи шептались, намекая, не подменили ли ее цыгане. Хотя никто уже не помнил в точности, что написала на той бумажке мать Лоренса Касадо, слово «гений» еще долго звучало в устах то одного, то другого члена семьи, и вскоре всем уже мерещились в ее детском лепете проблески вольтеровского ума.

Она садилась за учебу каждую свободную минутку, но, кроме того, убирала с Мамой Кончей со стола и мыла посуду вплоть до последней вилки, относила обед Тете Африке, которая после смерти своей кузины Лины жила затворницей в дальней комнате. Она оказалась хорошей советчицей в сердечных делах Кармелы Рамос дель Валье, кухарки, которая устала ждать рождения мужа из пены в тазу для посуды. Она участвовала в карточных играх дона Рафаэля Барросо, который путал масти, и вызвалась каждую субботу подстригать бороду Папапа, мужа своей тетки, не снимавшего старой военной формы времен диктатора Гомеса. Она выучила стихи доньи Эльвириты, которую уже никто не слушал, когда она декламировала свои вирши на кастильском наречии, позаимствованном у Мачадо, и завела привычку читать некрологи в газете «Эль Панорама», потому что жила в доме с таким множеством стариков и была уверена, что кого-то из умерших кто-то наверняка знал.

Вскоре ее стали видеть на людях не иначе как безупречно одетой, надушенной и причесанной, присыпанной тальком везде, вплоть до тех местечек, куда не достигал свет, с припудренными тимьяном веками, — такая скромная элегантность свойственна беднякам, которые недостаточно богаты, чтобы позволить себе быть плохо одетыми.

Был в те времена лицей, Колехио Сукре, основанный учительницами из Пуэрто-Рико, на перекрестке улицы Сьенсиас и авеню Гуаякиль. Эти мужественные женщины, своей стойкостью, отвагой и терпением близкие к миссионерам, принесли с островов небывалое новшество, взявшись давать девочкам такое же образование, что и мальчикам. Они обходили дома, нагруженные полотняными сумками со школьными учебниками, доказывая неуверенным матерям и строгим отцам несомненную пользу обучения их дочерей, приглашали посетить лицей, изящное и величавое трехэтажное строение архитектуры XIX века с длинными коридорами и аркадами, где еще можно было увидеть под мраморным фронтисписом с выбитой на нем фразой поэта Марсьяля Эрнандеса проезжающие возы с сахарным тростником, который мужчины бросали под жернова мельниц.