Но лицей стоил дорого, и Чинко не мог позволить себе такую роскошь. Однако директриса Колехио, достойнейшая донья Рафаэла Капо де Альсина, которую все звали Миссия Альсина, пригласила однажды Чинко в свой кабинет и отмела все финансовые препоны, заверив, что готова предоставить его дочери стипендию:

— Женщина должна учиться, сеньор.

Чинко вернулся в тот вечер домой, когда Ана Мария читала в гостиной, и положил на стол подписанные бумаги и две рубашки с вышитой символикой Колехио Сукре.

— Ты принята в лицей, — сказал он Ане Марии. — Я не мог поступить иначе. Миссия Альсина приставила мне револьвер к сердцу.

Так Ана Мария перешла из монастыря, в котором ее учили твердокаменные монашки, в заведение смешанного состава, где в классных комнатах бабушка по имени Кармелита Ортега де Финоль играла классическую музыку на стареньком пианино на колесиках, передвигая его из класса в класс. Предметы преподавали разные учителя, что было непохоже на прежнюю систему, когда все уроки вела одна учительница, но, главное, Миссия Альсина всячески побуждала лучших учениц участвовать в конкурсах кинотеатра «Эль Метро», организованных профессором Кордовой.

Вот тогда-то, в октябре, она и встретила впервые Антонио Борхаса Ромеро, в ту пору еще просто юношу как многие другие, ученика федерального колледжа, который схлестнулся с ней в поединке. Он сказал ей:

— Терпеть не могу ходить в кино один.

Ей и в голову не могло прийти, что этот парень, имени которого она не знала, гораздо старше ее и выходец из самых низов, более примечательный ласковым взглядом, чем лицом завоевателя, завтра положит ей на колени тетрадь, полную историй любви, и предложит уплыть с ним в бурные волны желания, в те края, где умирают, обнявшись. Она и не предполагала, что он будет с ней в ее самых сокровенных битвах, что их имена навсегда встанут рядом на портиках венесуэльской медицины, что этот молодой человек, казавшийся ей таким грубым и нахальным, будет и тем, кто подарит ей лучшие минуты нежности в самые черные часы, когда Ана Мария, одинокая и усталая, решит оставить свои битвы. Но все это случится много позже. На сегодняшний день Ана Мария сохранила бы лишь очень смутное воспоминание об Антонио, если бы одно малозначащее событие не столкнуло их судьбы.

Это были времена политических смут. Венесуэла жила под диктаторским режимом Хуана Висенте Гомеса. Людей преследовали, сажали, пытали, и залы замка Сан-Карлос, где три столетия назад пират Генри Морган выторговал выкуп за пятнадцать пушек форта, были превращены в лабиринты сырых застенков и карцеров. Группа прогрессивных студентов создала политическое движение, FEV, для организации тайных собраний и информационных сетей; в числе его молодых руководителей был Ромуло Бетанкур, будущий президент Венесуэлы. Наборщик железнодорожной компании Тачиры Чинко — он же всегда был социалистом — предоставил свои станки для публикации революционного коммюнике, которое обошло весь город. Один из его коллег, узнав печать предприятия, донес на него руководству:

— Чинко Родригеса надо посадить.

Назавтра около полудня в дверь дома на улице Сан-Хосе настойчиво постучали: за ним пришли. Не дожидаясь ответа, вышибли дверь ногой, искали Чинко во всех комнатах. Но его еще ночью предупредил верный друг, тоже участник подпольного сопротивления.

Полицейские совсем разошлись: переворачивали мебель, опустошали ящики, опрокидывали этажерки, заглянули и под кровать в поисках хоть какого-то следа. В результате тщательного обыска полиция режима нашла в его комнате только пустую кровать, комод без одежды и короткую записку на ночном столике:

Чинко спрятался на ферме, где куры неслись дважды в день, а какаду садились на спины свиньям, недалеко от Дель-Родео, и посылал оттуда зашифрованные письма, которые позже, под покровом глубочайшей тайны, доходили до дома на улице Сан-Хосе. Ана Мария ждала их с лихорадочным нетерпением. Одна только Мама Конча могла понять неразборчивый почерк сына и читала их вслух перед собравшимися стариками, пряча слезы и запинаясь на помарках. Ана Мария просила отдавать письма ей, хранила их в коробке из-под обуви и вечерами просматривала снова, так тоскуя по отцу, что под конец знала каждое письмо не хуже, чем если бы написала сама. Никто не слышал от нее плохого слова о режиме Хуана Висенте Гомеса, даже когда письма стали все реже, а диктатура крепче сжала свои тиски вокруг подполья. Однако именно эта разлука определила их дальнейшие отношения, и в ту пору уважение Аны Марии к отцу и ее восхищение им уже граничили с любовным безумием.

Ее преклонение перед родителем было безусловно и безоговорочно. Она сотворила из него кумира. Послушать ее — впору было подумать, что она хочет канонизировать его при жизни. Она повторяла фразы, произнесенные им когда-то, копировала его жесты, и образ отца стал для нее не только обожаемым воспоминанием, но и оракулом, которого она вопрошала.

Заканчивался еще один год, и Ана Мария поняла, что не задумывалась, как будет жить дальше. Она ничего не знала ни об окружающем мире, ни о себе самой, потому что ее будущее всегда было заботой отца, и, если не считать пары-тройки невинных мечтаний, она никогда не предполагала покинуть Маракайбо до этого июньского утра.

Ане Марии было тогда семнадцать лет. Она усердно училась, была усидчива и дисциплинированна, и вот однажды около девяти утра увидела в коридорах Колехио Сукре силуэт женщины, светловолосой и зеленоглазой, казалось явившейся из далекого мира скрипок и силы. Это была Лия Имбер де Корониль. Уроженка Украины. Будучи педиатром в Каракасе, она решила пересечь всю страну, из лицея в лицей, чтобы побуждать молодых девушек изучать медицину, и колесила по этим тропическим землям, ставшим родиной после исхода ее семье, мужественному подранку канувшего мира, которая бежала от зверств антисемитизма из Одессы и высадилась на этом континенте, именуемом тогда Вест-Индией, где еще верили, что тамошние женщины отрезают себе одну грудь, чтобы лучше стрелять из лука. Миссия Альсина представила ее классу: