Сина была так глубоко погружена в миф этой женщины, едва выплывая из волн европейских вечеринок, что в одно пасмурное декабрьское утро, когда они с Эвой Росой пили кофе у нее в саду, увидев играющую на лужайке Венесуэлу, одетую в легкую льняную юбку, она усмотрела в этом знак. Той было тогда лет семь. Худоба малышки почти пугала, и в памяти Сины молнией вспыхнула метаморфоза Клаудии Кардинале — она угадала в силуэте этой девочки блестящее будущее.

С тех пор она каждый день бывала в доме на улице ЗН, вбив себе в голову начать с Венесуэлой в сухой сезон курс физической подготовки голливудской интенсивности, убежденная, что сможет подарить ей судьбу, которую украли у нее самой.

Она взялась за дело: нашла учителей французского и итальянского, составила диету на основе курицы и огурцов и так поверила в свой неосуществимый план, что каждый раз при виде хилого тельца маленькой Венесуэлы за тренировкой ее лицо озарялось восторгом и надеждой, а глаза видели будущие округлости и излишества там, где природа начертала лишь прямые углы и параллельные линии. Долгие месяцы она хранила этот секрет в тесных рамках семейного круга и никому о нем не говорила до того дня, когда, услышав, как дети смеются над Венесуэлой, строго предупредила их:

— Вот увидите, эта девочка вырастет красивее Клаудии Кардинале и уедет в Париж.

Но и с половым созреванием Венесуэла не расцвела, как Клаудия Кардинале. Она была далеко не пышной, маленького роста, как мать, с простодушным видом, каким часто отличаются дети, опекаемые родителями, грудь ее все еще была не больше, чем у щенка, а стан не сводил с ума изгибами. Ей с трудом удавалось хоть как-то обогатить свои формы, поддевая под платья по девять нижних юбок из вышитого батиста с воланами и фестонами и набивая лифчики скомканной тканью. Не было ей дано той помпейской красоты, которую ей предрекали, прелесть ее была в другом, в магнетизме глаз, в унаследованной от матери черной кудрявой шевелюре, кольцами вьющейся по спине, однако природные несовершенства лица к судьбе в кино ее не приближали.

Сина, которую всегда тянуло к миру духов, уверенная в своей правоте, захотела покопаться в ее будущем, как другие копаются в прошлом. Убедившись, что ее опыт провалился, она однажды вечером взяла Венесуэлу под руку, пересекла площадь Баральта, спустилась вниз по авеню Урданета, миновала улицу Карабобо и свернула к Сектор Веритас, где гадалка с именем королевы, Каталина Сегунда, впустила их в комнату, освещенную свечами. Венесуэла ожидала увидеть цыганку с толстыми золотыми кольцами в ушах и татуированными губами, такие обычно пахнут камфарой и сандалом, но вместо этого перед ней появилась молодая женщина, по-средиземноморски элегантная, в белом шелковом платье и деревянной диадеме в виде оленьих рогов, с отсутствующим видом человека, чаще разговаривающего с мертвыми, чем с живыми. Когда Венесуэла подошла к ней, она вытянула из колоды две карты и мелодичным голосом с нотками наития и меланхолии произнесла загадочную фразу.

— Ты уедешь только тогда, когда освободишься от тяжести золота, — сказала она.

— Какого золота? — спросила Венесуэла.

— Твоего.

Этот туманный ответ не принес ей никакого успокоения, но Сина сочла его истиной в последней инстанции. Она заверила ее, что Таро никогда не ошибается, и по дороге домой Венесуэла, включившись в игру, думала об этом золоте так сильно, так неотступно, что ей показалось, будто все вокруг нее засияло пророческим светом. С тех пор она тщетно искала его повсюду, в каждом предсказании, в каждом знаке, в каждом символе, с азартом собаки, натасканной на трюфели. Эта одержимость ее саму завораживала и не меньше пугала, потому что она уже оценила неизбежные жестокие риски этих поисков золота, которые глубоко укоренились в коллективной памяти ее страны. Она избавилась от страха, только когда узнала на лекции об испанской конкисте, что Лопе де Агирре, тот, которого называли Агирре — Гнев Божий, убив тысячи людей в поисках страны Эльдорадо, был разрублен после смерти на десять частей, которые унесли в десяти разных направлениях, а голову его заперли в железную клетку в Эль-Токуйо и выставили на всеобщее обозрение на площади. Только много лет спустя до нее дошел смысл слов Каталины Сегунды, она поняла, о каком золоте та говорила, в день розыгрыша лотереи, когда решила навсегда сбросить с плеч тяжесть семейного мифа.

В то время в дом на улице 3Н пришла старуха. Венесуэла читала в гостиной, как вдруг почувствовала, что на крыльце кто-то есть, и нашла ее, одиноко сидящую на одной из трех ступенек, ведущих к дверям, съежившуюся и жалкую, словно раненый воробышек. На коленях у нее были сложены мешки с маисовой мукой. У нее был такой больной вид, что Венесуэла впустила ее, решив, что это одна из неимущих пациенток, которые часто приходили за консультацией, и позволила пройти через весь дом до сада. Старуха дивилась великолепию потолков, блеску зеркал, величине внутреннего дворика и десяткам развешанных на стенах дипломов, образовавших созвездие восковых печатей. Она села на стул перед Венесуэлой и не сказала ни слова, невозмутимая, идеально прямая, положив руки плашмя на колени, рассматривая светильники на этажерках. Через некоторое время она издала едва слышный звук:

— Тонио?

Венесуэла послала за отцом, и тот, не особо торопясь, пришел в гостиную. Он рассеянно посмотрел на старуху и почувствовал взгляд, полный любви и нежности, устремленный на него с такой силой, что ему пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться. Он бросился к ней и крепко обнял.

— Кто это? — удивилась Венесуэла.

— Это моя мать, — дрожащим голосом ответил Антонио.

Немую Тересу поселили в дальней комнате, которая прежде была кабинетом Антонио, но потом ее превратили в гостевую спальню, и обстановка в ней состояла в основном из книжных шкафов, набитых медицинскими книгами на латыни. Он ввел ее туда с почтением, какое оказывают высокопоставленным особам. Она сразу села на краешек кровати, опустив голову, стараясь занимать как можно меньше места, и у нее так и не смогли забрать лежавшие на коленях мешки с мукой. Ее тощее тело было так напряжено, что не шевелилось, когда она дышала, но можно было уловить едва слышные хриплые вздохи и тоненький свист, словно доносившийся из глубины веков.

Уходя, Венесуэла сжала ей обе руки и заверила, что она всегда будет желанной гостьей и может жить у них, сколько ей вздумается. Немой Тересе так трудно было ответить, что ни звука не слетело с ее губ. Тогда она сделала знак рукой Антонио.

— Что она говорит? — спросила Венесуэла.

— Она говорит, что пришла не жить, а умереть.

Через два дня, июньским утром, немая Тереса не вышла к завтраку, как обычно. Антонио ждал, но Венесуэла почувствовала недоброе.

— Она не придет, — сказала она.