— Здесь живут одни дикари, — говорила она Эве Росе. — Франция — единственная страна, которая сможет по достоинству оценить его красоту.

Она всполошила соседок, и те раздобыли иностранные модные журналы двадцатилетней давности с фотографиями уже умерших американских актеров в черных смокингах. Женщины одели его в свадебный костюм, позаимствованный у булочника Хулито Торонто, надушили так, что ничего не осталось от его естественного запаха, и пошли все вместе, держа Педро Клавеля под руки, принаряженные и возбужденные как школьницы, на площадь Баральта, чтобы сделать его портрет и послать в Париж.

Невозможно было не услышать об этом событии. Когда они проходили мимо домов, люди высыпали на улицу и аплодировали этому чудо-кортежу, который почти нес подростка, как финикийскую реликвию, а старики квартала, привлеченные шумом на улице, поспешно поднимали жалюзи в своих комнатах, глядя во все глаза, полные любопытства и обещаний, свято веря, что переживают сцену, которая завтра будет запечатлена в славных анналах европейского кино.

Когда фотографии были сделаны, не нашлось ни одного окрестного жителя, который зашел бы в гостиную Борхасов Ромеро без комплимента лучшим снимкам, каким только было свидетелем человечество. Позвали каллиграфа с улицы Мерида, некоего Энрике Дезарбра, писателя из Пикардии, давно перебравшегося в Венесуэлу, достойного человека, опубликовавшего в молодости роман под названием El Paladar [14] и единственного в квартале, чье имя было напечатано на книге, и он расстарался, написав на обратной стороне фотографий имя Педро Борхаса Ромеро, известного под артистическим псевдонимом Педро Клавель, таким изящным почерком, что некоторые подумали, будто это написано по-французски.

Снимки запечатали в белый конверт, переложив картонками, чтобы не помялись. Гигантская процессия старых дам в цветастых платьях и бигуди, шагая в ногу, шла к почте, — там, скинувшись кто сколько мог, они отправили посылку Французскому синематографу, Париж, Франция, от всех женщин Маракайбо, штат Сулия, Венесуэла.

Ответа из Парижа не было долго, но никто не отчаивался. Никому и в голову не приходило усомниться, что это лишь вопрос времени и, как только фотографии попадут к адресату, всем продюсерам с бульвара Сен-Жермен станет ясно, что новый Адонис ворвется во французское искусство эталоном мужской красоты. Дни шли за днями, становясь все длиннее. Ожидание тянулось, длилось, простиралось, и женщинам наскучило сбиваться в группку каждый раз, завидев в конце улицы почтальона с сумкой, набитой письмами, адресованными не им. Этим дамам надоело воображать каждого белокурого моряка, который высаживался в порту и терялся в раскаленном лабиринте улочек старого города, таинственным посланцем французского кино, так что через три месяца после отправки фотографий надежда получить ответ была утрачена, и никто больше не говорил о Педро Клавеле.

Только Сина, упорно не желавшая признать публичное поражение, к тому же, должно быть, чувствуя себя виноватой в этой суматохе, не давшей никакого результата, предположила, что письмо затерялось в хитросплетениях международной почты и надо сделать новые фотографии. Но ей не удалось уговорить Педро Клавеля. В один сентябрьский день, когда она снова созвала соседок для сбора средств, Педро Клавель заперся в своей комнате и замкнулся в молчании, став от этого еще красивее, после того как сказал свое последнее слово с непривычной для него мудростью.

— Забудем эти фотографии, — заявил он. — Не надо толкать реку.

Возмущенная и опечаленная Сина захотела отвести его погадать на ракушках, чтобы доказать, что она права. В то время в квартале Эль-Саладильо жил Бабель Бракамонте, тот самый таинственный индеец, что дал капитану Элиасу выпить кровь тапира, человек-загадка, наделенный сумасшедшим магнетизмом, который умел читать будущее по раковинам каури. Педро Клавель сначала отказался, но Сина так настаивала, что он отправился с ней к темному домишке с закрытыми ставнями, где в дальней комнате сидел чернокожий великан с украшенной жемчугом грудью; глаза его пламенели, как раскаленные угли, а на ногах загадочно позвякивали браслеты с колокольчиками.

Когда Педро Клавель сел, он протянул ему ножницы и велел срезать прядь волос. Потом, бормоча заклинания на языке йоруба, он поджег прядь, бросил двенадцать раковин на квадрат гамака на полу и склонился над рассыпанными каури, чтобы прочесть в них послание.

— Я вижу дальний путь, — сказал он замогильным голосом.

— Куда? В Париж? — поспешно поинтересовалась Сина, которая так и не вышла из комнаты.

Бабель Бракамонте долго рассматривал пепел. Потом закурил сигару, яростно затягиваясь. Табак пах потом со лба людей, обрабатывающих землю; привязанными к носам кораблей шинами, бьющимися о причал; пушками замка Сан-Фелипе; головами каменных великанов в лесной глуши; кожей свиньи на солнце.

— Ты отправишься к самому себе, — сказал он.

— Это в Париж? — повторила Сина.

Но Бабель Бракамонте не ответил, потому что судорога во всем теле бросила его на пол. Педро Клавеля удивило это резкое движение. Закатив глаза, с разгоряченной кровью, с искаженным дьявольской силой лицом, колдун заметался по комнате, сотрясаемый неуклюжими спазмами, отчаянно выгибаясь, колотясь головой о стены, с пеной у рта завывая по-звериному, и казалось, все его тело заполонил злой дух. Под полными ужаса взглядами Педро Клавеля и Сины он исторгал весь свой жар и ярость, скакал, как молодой бычок, с сигарой в руке, приплясывал под неведомую музыку, которую слышал у себя в голове, и она была как будто единственной истиной, понятной ему сейчас.

С покрытым бурой от табака слюной ртом, с закатившимися глазами, он метался в мире безумия, не в силах унять судорожную дрожь, и вонючие ветры наполняли комнату запахом разлагающейся плоти. Его так разобрало, что даже пламя свечей, казалось, выросло, словно надутое изнутри мощным дыханием. Сина побледнела, сжала руки, оцепенев от этого зрелища, но когда он скинул одежду и пополз по земляному полу, точно огненный змей, показывая половой орган, набухший до невероятных размеров, она перекрестилась, схватила Педро Клавеля за руку и вывела его на улицу.