Таблички в Библиотеке содержались, как диковина. Если в те времена, когда Птолемей Сотер начал собирать знание в Доме Муз, Музейоне, было не так уж сложно найти людей, что могли прочитать их, то теперь, спустя почти четыреста лет, это уже непросто. Древний аккадский язык повсеместно на востоке вытеснен арамейским и греческим. Учёные писцы, способные понимать клинопись — в годах. И скоро наука сия уйдёт в небытие.

Последняя известная клинописная табличка (астрологический текст) датирована 79 годом н.э.

Алатриона научил читать на аккадском один из писцов Ирода Великого.

Врач сел за стол и придвинул к себе папирус. Слева лежала глиняная табличка, древняя, как само время, покрытая трещинами и сколами. Часть клиновидных знаков повреждена и не читается, но то, что ему удалось перевести и выписать, заставило врача вскочить и некоторое время нервно вышагивать взад-вперёд по комнате, а потом отправиться гулять едва ли не по крышам, приводя мысли в порядок.

«Я найду!»

Записано рукой Ур-Намму, посвящённого.

Во имя Шамаша, Судьи Небес, и Эрешкигаль, Владычицы Подземного Царства, говорю я!

Да будет ведомо тебе, что тёмная река — есть суть жизни, дарованная Кингу, чьи жилы рассекли боги, дабы сотворить род человеческий.

Да будет ведомо тебе, что есть среди сотворённых такие, чья сила плоти не подобна той, что течёт в жилах смертных, живущих под справедливым оком Шамаша. Ибо сии сотворённые — дети Лахаму, духи пустыни, урмиту, что бегут меж мирами.

Да будут ведомы тебе свойства тёмной реки урмиту.

Она горяча, как пламя Гирры, и чёрна, как масло земли и вода Пуратты.

Она зовёт детей ночи, что жаждут её, ибо если сольются воды жил их в единый поток, дабы тьма их чрева поглотила жар Шамаша — станут неуязвимы и крепки, как несокрушимые стены Урука!

Если испить её, смешав с молоком лилит и пеплом священного древа, то раны затянутся, даже если меч пронзил печень. Тени станут слугами, ибо кровь урмиту повелевает этимму.

Ты возьмёшь тёмную реку урмиту, добытую в ночь Небесного Быка, смешаешь с молоком лилит, пеплом древа, что растёт у врат Иркаллы и семью зёрнами мака.

Ты смешаешь всё в чаше из обсидиана, вскипятишь на углях и выпьешь, обратив лицо к Совершенному Свету.

Ты скажешь слова…

Алатрион закрыл глаза и прошептал заученное наизусть:

dNer-gal pu-luh-tu be-lum sa kur-nu-gi-a

a-na-ka as-ba-ku a-na be-li-ia

da-am et-lu sa ur-mi-ti a-na-ku a-ta-tal

sa ta-sar-ra-an-ni ina IGI sa e-ru-ub e-res-ti

ina mu-si Gu-an-na ina u-mi Nam-ru-ri

si-it-ta-ka u ku-uz-ba-ka lis-su-kin

ina u4-mi lem-nu-ti dSa-mas sar-ru-tu-su la i-sak-ka-an

Su-i-la-ka dNer-gal lis-mu

Он посмотрел на другой папирус, где ранее выписал перевод с ещё одной таблички:

Видел я — когда кровь пьющих тьму станет единой, и Шамаш не повредит им, ибо примут они силу Гирру — того, кто гложет светила!

Дети ночи, пьющие тьму.

«Да не станут эти речи достоянием непосвящённого…»

Алатрион вздрогнул — послышались шаги. На пороге появился служитель Библиотеки. Он бережно нёс свёрток. Под тканью угадывались ещё несколько табличек.

— Вот, Алатрион. Это, наверное, последние. Больше не нашёл.

Врач благодарно кивнул. Этот человек, Гелиодор, сын разбогатевшего вольноотпущеника, добившийся высокой должности старшего смотрителя Библиотеки, давно помогал ему, явно заинтригованный личностью таинственного ночного посетителя.

— Что-нибудь ещё? — спросил он.

Алатрион устало откинулся на спинку кресла и задал вопрос, который смотрителя изрядно удивил:

— Гелиодор, какой сегодня день?

— Четвёртый день лооса, — опешив, с некоторой запинкой ответил смотритель на старый манер, по привычке, не изжитой в Библиотеке за столетие, и добавил, — два дня до июньских календ.

Лоос — июнь в эллинистическом Египте (точнее — 26 мая — 24 июня). «Два дня до июньских календ» — 29 мая.

— Уже почти июнь… — пробормотал Алатрион, — надо же так выпасть из жизни. Скажи, Гелиодор, что сейчас снаружи происходит? Какие новости?