Джуд

Я нашел Вайолет у подножия моста.

Она была без сознания, но жива.

И нашел я ее только потому, что мой хакер смог отследить ее через ее телефон.

У нее была рана на голове, по шее стекали струйки крови, а толстовка и джинсы были порваны.

Ее волосы были в листьях и мусоре, которые попали в них, когда она упала на землю, а губы посинели.

Но что заставило меня наклониться и коснуться ее лица, так это две засохшие дорожки слез, стекающие по ее веснушчатым щекам.

Она плакала.

Вайолет плакала перед тем, как все это, черт возьми, произошло.

Сначала я подумал, что она наконец поддалась своим демонам и покончила с собой. Все это стало слишком невыносимым: ее депрессивные мысли, комплекс неполноценности и неспособность преодолеть все то, что говорила ее стервозная мать, чтобы унизить ее самооценку.

Хуже того, когда я держал ее хрупкое тело в своих объятиях, а один из моих охранников мчался в больницу, я подумал, что она бросилась с моста, чтобы сбежать от меня.

И это… чертовски ранило меня.

Я крепче сжал ее руки, прижал к себе, вдохнул ее запах и убеждал самого себя, что она бы так не поступила.

Вайолет наглоталась бы таблеток.

Она ненавидит кровь, и даже после смерти не хотела бы причинять боль другим, заставляя их видеть ее кровь или изуродованное тело.

Но шанс все еще был, верно?

Я спрятал лицо под капюшоном, когда отвозил ее в ближайшую больницу, которая оказалась той еще дырой в Стантонвилле, а затем исчез, пока никто не начал задавать мне лишние вопросы.

После этого я связался с руководством империи Каллаханов и договорился о том, чтобы Вайолет доставили в травматологический центр Грейстоунской больницы общего профиля, поскольку он лучше финансируется и предоставляет более качественные услуги, чем Стантонвилль.

Но ни гениальная медицинская бригада, ни современное оборудование не смогли полностью вылечить ее.

У нее легкие ушибы, но из-за травмы головы она впала в кому, и врачи не уверены, что она сможет выйти из нее.

И вот теперь я стою в больничной палате и смотрю на нее.

Мне никогда не нравились больницы.

Несмотря на то, что моя семья владеет ими и наживается на человеческих жизнях и смертях, эти учреждения всегда были проявлением боли мамы.

Ее слез. Ее криков. Ее мольбы «вернуть ей ребенка».

В этих белых стенах моя мать боролась с выкидышами, депрессией, раком.

Со всем.

Поэтому, находясь в этих стенах, вдыхая запах антисептика и клинического холода, который прилипает к моей коже и застревает в горле, я напрягаюсь.

Нахожусь на грани.

Каждая мышца в моем теле напряжена, как будто я готовлюсь к драке.

Аппараты издают медленные механические звуки, глухой, неестественный ритм, который не принадлежит Вайолет. Как и не принадлежал маме.

Но моей матери больше нет, а Вайолет здесь.

И она всегда будет рядом.

Она кажется такой маленькой на больничной койке. Слишком неподвижной.

Слишком чертовски тихой.

Вайолет никогда не была неподвижной. Она постоянно двигается, натянуто улыбается и суетится. Даже во сне ворочается, сворачивается калачиком и тяжело дышит, словно ей постоянно снятся кошмары. Она бьется в конвульсиях, плачет и даже бормочет что-то во сне.

Но сейчас неподвижно лежит.

Ее волосы рассыпались по подушке, медные и золотистые пряди ловят мягкий свет, проникающий в палату через окно. Обычно ее волосы немного растрепаны, спутаны от беспокойных движений, от того, что она рассеянно проводит по ним пальцами. Сейчас они слишком гладкие, слишком идеальные, слишком нетронутые.

Но больше всего меня беспокоит отсутствие… ее взгляда.

Я протягиваю руку и приподнимаю ее веко, но вижу лишь искаженную белизну, ее зрачки расфокусированы и словно не здесь.

В них нет синевы.

Нет и намека на тихую бурю, которую она обрушивает на меня, когда злится, или на ледяной взгляд, которым она меня одаривает, когда насторожена, или на глубокий океан, который появляется в ее глазах по ночам, когда она слишком много думает.

Я отпускаю ее веко, и ее длинные ресницы касаются щеки.

Я видел, как она спит, больше раз, чем готов признать.

В баре, когда она заканчивала долгую смену и сидела в углу, массируя плечи кулаками, прежде чем обмякнуть от усталости и уронить голову набок. В той крошечной гостиной, дрожащая, бормочущая, с подрагивающими от кошмаров пальцами, о которых она никому не рассказывала.