Не вернусь. Мне надо в универ, найти Арсения, поговорить.

Я знаю, где его искать. Через неделю состоится межвузовое соревнование, и Вольтов каждую свободную минуту проводит на тренировках. Поэтому бегу на спортивную площадку и успеваю как раз к тому моменту, чтобы увидеть, как красная спортивная машина лихо выворачивает с парковки, пролетает мимо меня, но останавливается на светофоре. За рулем Арс, а рядом с ним хохочущая Лика. И им нет никакого дела, до того что происходит вокруг.

Я снова набираю заветный номер. Слушаю размеренные гудки и, не отрываясь смотрю на него. Жду хоть какой-нибудь реакции. Но мои звонки уходят в пустоту. Их попросту не существует. Я действительно в черном списке.

Машина палит шины по разогретому асфальту и с визгом срывается с места, а мне остается только смотреть вслед и глотать горький дым.

У меня будто разом всю энергию забрали. Высосали, до самого дна, не оставив ничего. И нет больше ни желания его увидеть, ни сказать правду. Пусто.

Жмурюсь сильно-сильно, так что в висках начинает бухать кровь, и сминаю в руке проклятый конверт с подачкой. Мне кажется, он настолько горячий, что прожигает насквозь, отравляет своим ядом.

Я верну эти деньги… Потом… Когда придет время.

Несколько лет спустя

У матери снова скачет давление.

По дороге с работы я заскакиваю в аптеку, чтобы купить лекарства, потом в магазин, потому что дома нет ни хлеба, ни молока, ни колбасы с сыром. И уже потом за Кирюшей в детский сад.

Пока дочь копается, самостоятельно натягивая шорты и сандалии, воспитательница рассказывает о сегодняшних успехах.

— Это она нарисовала. Красиво, правда?

На белом листе с непосредственной детской выразительностью изображен дом, утопающий в цветах, а рядом две фигурки в платьях. Маленькая и побольше. Чуть поодаль еще одна фигура. В брюках.

— Она сказала, что это папа, — воспитательница понижает голос до шепота.

А я оглядываюсь на Киру, чувствуя, как между ребер ворочается старая заноза.

Папы у нас нет. И никогда не было. Он отказался от нас еще до рождения дочери. Просто вычеркнул, бросив подачку, и без сожалений пошел дальше. А я… Впрочем неважно. Его жизнь — его проблемы. Мне бы со своими разобраться.

— Не возражаете, если я отправлю ваш рисунок на конкурс?

— Конечно.

— Кстати, в родительском чате проголосовали за новые качели для нашей площадки. Сумму нам посчитали, осталось собрать деньги, — щебечет она, не догадываясь, что для меня это смерти подобно.

Деньги, как вода утекают сквозь пальцы, и любые дополнительные траты сразу вызывают тоску и уныние.

— Хорошие новости, — скованно улыбаюсь и отхожу к Кире.

Она уже оделась и теперь пытается затянуть хвостик на белокурых волосах. Получается криво, но очень мило.

Я поправляю прическу, забираю из шкафчика одежду, которую надо постирать за выходные. С тоской отмечаю, что спортивный костюм бессовестно мал, да и платья уже не по размеру. Все острее встает вопрос обновления детского гардероба.

— До свидания.

Дочь на прощание машет любимой воспитательнице, и мы уходим.

От садика до дома две минуты пути, но во дворе Кира просит покатать на качелях, и я не могу ей отказать. Ставлю сумки на лавочку и монотонно раскачиваю дочь, которая хохочет так заливисто и звонко, что ее смех подхватывает эхо между домов.

Глядя на нее, чувствую, как становится чуточку легче. И обещаю самой себе, что скоро все наладится. Что еще немного и темная полоса в моей жизни закончится, уступив место чему-то хорошему и светлому.

После качелей Кира собирает большой букет из одуванчиков, а я показываю ей, как плести яркий, словно солнышко, венок.

Все точно будет хорошо.

А потом мы идем домой. У меня в руках сумки, у нее веночек, который она собралась подарить бабушке.

Кое-как перехватив свою ношу, я умудряюсь достать ключи из кармана. Можно было бы позвонить, но мать всегда ругается, когда ее беспокоят звонками.

— Бабушке понравится мой подарок? — у Киры горят глазенки.

— Конечно, понравятся, малышка.