Скрип двери. На пороге — Степан, староста, с хмурым лицом и свитком в руках. Долги. Налоги барону. Нечем платить.

— Землю отберут, Мира. Или сына в солдаты. Выбирай.

Темнота. Лежать на печи и слушать, как мать тихо плачет за перегородкой. Чувство беспомощности. Горячее, стыдное, детское.

А потом — решение. Твердое, как камень. Нужны деньги. Много. Или землю отнимут. Им зиму не пережить. Война с соседним баронством. Вербуют. За каждого убитого врага — серебряная монета. За офицера — две. Просто.

— Убью двух-трех, — шепчет юный голос в темноте. — Получу награду. Хватит на год. Может, на два. Тогда и землю выкуплю, и Лиане платье новое…

Наивность. Чистая, дурацкая, детская наивность. Как будто на войне можно просто подойти и «убить двоих-троих», как кроликов на охоте. Как будто это игра. Как будто он сам неуязвим.

Я содрогнулся, охваченный новой волной — уже не боли, а яростного, бессильного стыда. За этого мальчишку. За его глупую, самоотверженную храбрость. Он шел сюда не за славой. Не из ненависти. Он шел, как на заклание, чтобы его семья не умерла с голоду. Как последний, отчаянный ресурс.

И что он получил? Не славу. Не серебро. Он получил пинки, тумаки и ведра для воды. Он получил презрительное «шнырь». Его убили свои же. Не в бою. Здесь, в этом вонючем бараке, медленно, изо дня в день, выбивая из него все достоинство, всю надежду.

Он умер. Я это чувствовал. Не как факт, а как пустоту. Там, где должна была быть его воля, его личность — зияла дыра. А я… я занял это место. Как падальщик. Как паразит.

— Нет, — прохрипел я вслух. — Это не так.

Но это было так. Я был здесь. В его теле. С его воспоминаниями. А его не было.

Ярость, которую я пытался сдержать, вырвалась наружу. Не криком. Тихим, сдавленным рычанием, который выкатился из глубины глотки. Я вдавил кулак в грудь, прямо над сердцем, где горело стыдом и бешенством.

— Ты пришел сюда за деньгами для семьи, — прошипел я в темноту, обращаясь к призраку, к тени, к тому, кем этот парень был. — Ты хотел их спасти. А тебя убили свои же. Тупицы. Скотина. Безмозглое быдло!

Последние слова сорвались с губ почти что криком. Я замолчал, прислушиваясь. Снаружи все было тихо.

Я дышал, как загнанный зверь. Картинки всплывали снова и снова. Лиана с платком. Мира с глазами полными безнадежной любви. Голод. Холод. И этот идиотский, святой расчет: «Двух-трех…»

И тут ко мне пришло понимание. Холодное, тяжелое, как свинцовая плита.

Меня здесь не было. Когда его били. Когда он умирал от страха и отчаяния. Я был в своем мире, в своих горах, и делал свою работу. Я не мог ему помочь.

Но я здесь сейчас.

Слова повисли в воздухе, обретая чудовищный вес. Не просто констатация. Это был приговор. Обязательство.

Я здесь. В его теле. С его памятью. С его болью. С его долгами. С его матерью и сестрой, которые ждут там, в какой-то холодной избе, не зная, что их сына и брата уже нет.

Что я мог сделать? Умереть тут же? Позволить Горну добить то, что осталось? Это был бы выход. Быстрый. Чистый. Для меня.

Но тогда они умрут. Мира и Лиана. Зимой. С голоду. Или их вышвырнут с земли. И все, на что надеялся этот парень, на что отдал свою глупую, юную жизнь — рассыплется в прах.

Ярость медленно, с трудом, начала отступать. Ее вытесняло нечто иное. Более привычное. Более тяжелое.

Ответственность.

Официальная формулировка в моем личном деле: «Обладает гипертрофированным чувством ответственности за подчиненных». Психолог так и написал. Гипертрофированным. Считал это недостатком. Возможно, так оно и было.

Но сейчас это было все, что у меня было. Единственный компас в этом аду.

Я не просил этого. Не хотел. Но я занял его место. Значит, его долг — теперь мой. Его семья — под моей защитой. Пока я здесь. Пока я дышу.

Я разжал кулаки. Ладони были влажными от пота и крови, где ногти впились в кожу. Я вытер их о грубую ткань портков. Движение было медленным, будто сквозь толщу воды.

Нужен был план. Не план выживания шныря. План капитана Алексея Волкова, оказавшегося в теле рекрута Лирэна, с обязательствами перед двумя чужими, но теперь уже кровно близкими людьми.

Я закрыл глаза, отсекая новые вспышки чужой жизни. Сосредоточился на фактах.

Факт первый. Я в теле шестнадцатилетнего (примерно) мальчишки, физически слабого, травмированного.

Факт второй. Нахожусь в военном лагере баронства Хертцен, ведущего войну с соседним баронством Фалькенхар.

Факт третий. Внутренняя угроза (дедовщина, Горн) превышает пока что внешнюю.