Портрет монархом лично мне подарен!

Разбой! Грабеж! Мерзавцы! Подлецы!»

Железную дорогу землекопы

Сооружают, и могильный склеп,

Конечно, подлежит уничтоженью.

Рабочие над черепом хохочут.

Один из них отнес портрет в подарок

Рябой и рыжей девке из барака,

Которая торгует скверным шнапсом,

Которая заявится на танцы,

Портрет, как украшенье, нацепив.

Взывает череп: «Я посол, барон,

И я содействовал переговорам

Меж Нидерландами и датским троном!»

Не помогает. Полупьяный парень

Его забросил в кузов вагонетки,

Которая катается по рельсам.

Потом его швыряют, словно меч.

Взывает череп: «Я посол, барон,

И я содействовал переговорам

Меж Нидерландами и датским троном!»

Не помогает. Бросили его,

Намаявшись, к подохшей кошке в мусор.

Бушует череп: «Я посол, барон,

И я содействовал переговорам

Меж Нидерландами и датским троном!»

Не помогло. Его перекричал,

Спеша по рельсам, первый паровоз.

На вокзале

По городу огромному блуждая,

На отдаленный маленький вокзал

Я выбрался. В соседний городок

Людей везут отсюда поезда —

Мужчин, весь день стоявших за прилавком,

Трудившихся в конторах — и теперь

Мечтающих в кругу семьи стряхнуть

На время пыль своих дневных трудов.

Заканчивался знойный летний день.

Уже смеркалось. Месяц молодой,

Прокравшись боком, встал, как запятая,

Как раз меж двух нагруженных вагонов.

На западе вечерний небосклон

Еще бледнел в молочно-желтых красках.

На фоне неба четко выделялись

Громады фабрик, заслонивших свет.

Из труб валил густой, тяжелый дым —

Всходя сначала прямо вверх, затем,

Как будто сломленный, куда-то вправо,

Поддавшись ветру, плыл горизонтально.

В разрывах дыма, словно очаги,

Пылавшие спокойно, не мерцая,

Виднелись клочья синего покрова.

Из города летел далекий ропот,

Такой знакомый с той поры, когда

Мы, немцы, залегли вокруг Парижа,

В котором клокотал пожар Коммуны,

И слушали такой же точно гул.

Мне вспомнился тот день — и, как тогда,

Опять возник на дымных небесах

Сверкающий надраенной латунью

Юпитер — высоко над шумным миром.

И нынче, как тогда: на небесах

Стоял Юпитер — он один из всех

Светил небесных виден был, взиравший

На вечную земную суету.

И, словно бы невольно, про себя

Я прошептал: «Двадцатое столетье».

И стихло все в душе. Последний поезд

Уже стоял готовый, ожидая

Последних утомленных пассажиров.

И железнодорожник в красной шапке

Сигнал к отправке дал, промчавшись мимо,

И все. На небесах стоял Юпитер,

Горели тускло синие огни,

И смутный гул из города летел.