Я подошёл к нему вплотную, заглядывая в глаза.

— А теперь давай я озвучу тебе то, что ты и так понимаешь, ну и линии вероятностей. Прямо сейчас моя армия, «Штатгаль», это единственная реальная сила на всём западном фронте, причём мы торчим в глубоком тылу. Мы как пробка в бутылке, Эрик. Бутылке, полной злобных, голодных шершней. Я разгромил Гуго, я парализовал всю провинцию Фойхтмейна. Я создал зону хаоса, которая сковывает все силы Бруосакса на этом направлении. Они боятся меня. Они не знают, чего от меня ждать. И пока они боятся, они сидят тихо.

Я сделал паузу, давая ему осознать сказанное.

— Но если ты меня арестуешь… кабздец пробке. Что будет со Штатгалем? Моя армия, лишённая командира, разбредётся. Кто-то уйдёт в горы, кто-то станет бандитами, кто-то просто разойдётся по домам. Пофигу. Угроза для Бруосакса исчезнет. И что тогда? Тогда эти десять тысяч умарских орков, прибыв в Порт-Арми, увидят перед собой пустую, беззащитную землю. Они объединятся не только с ближайшими, но и с дальними военными гарнизонами, ополчением, рыцарями и так далее. А потом на Маэн хлынет не то, что десять, а сорок тысяч клинков. И их никто их не остановит, потому что твои силы все увязли во вторжении. Они дошагают до столицы за два месяца. Да, там их встретит гвардия короля, но по дороге они тебе сожгут сотни миль маэнских территорий. А если ты не сможешь их разбить силами гвардии Назира? Ты помнишь, насколько крутым был Мзгени? Если армия вторжения просто станет около столицы Маэна, то по проторённым тропам пройдёт гвардия Вейрана, и тогда не факт, что Назир сможет ухватиться за шасси улетающего вертолёта.

Всё, что я говорил было не блефом, а легко просчитываемыми последствиями внешнего фактора. И не важно, откуда у Вейрана нашлись деньги (и немалые) на найм орков.

Эрик, как профессионал, не мог этого не видеть. Я видел, как в его голове идет бешеная работа: он просчитывал варианты, оценивал риски, искал слабое место в моей логике. И не находил его.

Я нанес последний, решающий удар.

Я снова понизил голос, но теперь в нём не было ни капли триумфа. Только ледяная серьёзность.

— Так что вот мой ответ на твой ультиматум, лорд-советник, — я впервые назвал его по новому титулу, подчеркивая его статус и его ответственность. — Ты можешь исполнить свой приказ. Попробуй, коль здоровьем не обижен. Как раз будет время посмотреть, как королевство, которому ты присягнул на верность, захлёбывается в крови. Или ты можешь вернуться в столицу и доложить Назиру и лорду-советнику Кориану, кстати, привет ему, что ситуация изменилась. Что герцог Штатгаль, как бы он вам ни не нравился, является единственным шансом Маэна на победу в этой войне. Выбор за тобой, Эрик. И он не сказать, чтобы охрененно велик.

Я видел борьбу — борьбу между приказом, долгом и неопровержимой логикой моих слов. Эрик оказался в ловушке. В политической ловушке, которую его загоняла ситуация и не его вина, что в его картину мира с ноги ворвались нахальные умарские орки.

Он пришёл сюда как ангел наказания, а оказался в капкане.

Я только что превратил свой арест в угрозу национальной безопасности. И теперь ему, а не мне, предстояло принять решение, от которого зависела судьба королевства.

Медленно, очень медленно, он сжал кулаки. Так сильно, что я услышал, как хрустнули его суставы. На его лице отразилась вся гамма чувств: шок, обида, осознание, и, наконец, бессильная, холодная ярость. Он понял. Понял, что ему придётся поступить не так, как он хотел. Что многовариантный план рассыпался в прах, потому что его участники вообще не пошли в нужном направлении. Он мог арестовать меня, да. Но цена этого ареста была бы слишком высока.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах полыхал ледяной огонь незамутнённой ненависти.

— Ты… — прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Я молчал. Отсчитанные им пять минут давно истекли, но как это часто бывает и как учил нас шаман Ярдиг, всем на всё плевать.

Тишина в кабинете сгустилась до предела. Воздух, казалось, можно было резать ножом. Слово «ты», брошенное Эриком, повисло между нами, заряженное бессильной яростью.

Я видел, как он борется с желанием стереть меня в порошок за то, что не исполнил его охрененный план по вторжению в направлении Эркфурта и не пожелал служить ему, и с холодным осознанием того, что раздавить меня здесь и сейчас он не может. Его безупречная операция, его ультиматум, его пугающая своей жестокостью власть — всё это рассыпалось в прах от вторжения внешней силы.

Он молчал, наверное, целую минуту. Достаточно долго, чтобы я успел рассмотреть все оттенки гнева на его лице.

А потом он изменился.

Это было почти незаметно, но я, знающий его лучше, чем кто-либо, уловил эту перемену. Он медленно разжал кулаки. Глубоко, почти беззвучно вздохнул, выпуская пар. Его плечи, до этого напряжённые, расслабились.

Он поднял голову, и когда наши взгляды снова встретились, в его глазах больше не было огня. Там был лёд. Холодный, расчётливый лёд государственного деятеля, который только что принял трудное, но необходимое решение.

На его лице появилась кривая, снисходительная усмешка. Будто не я только что загнал его в угол, а он всё это время проверял меня. Тестировал. И я, к его удивлению, прошёл тест.

— Неплохо, Рос, — сказал он, и его голос обрел прежние властные, чуть надменные нотки. — Признаю, твой анализ ситуации… небезынтересен. Ты видишь картину в целом, а не только то, что у тебя под носом. Это похвально. Редкое качество для простого солдата.

«Простого солдата». Он не мог удержаться от шпильки. Ему нужно было хоть как-то восстановить свой статус, унизив меня. Я промолчал, давая ему выговориться. Давая ему возможность сохранить лицо. Мне был нужен результат, а не его унижение.