За углом открылась часовня. Почему-то со всех сторон она, будто для тепла, была высоко обложена вязанками хвороста. От часовни навстречу Акинфию Никитичу по дорожке меж сугробов пробиралась сама Павольга.

— Как Василий? — останавливаясь, спросил Акинфий Никитич.

Павольга тоже остановилась. Она смотрела на Акинфия Никитича так, будто раньше никогда его не видела, но не осуждая, а как бы изучая.

— Не одолели мы злого духа, — сказала она. — Святой водой и кропили, и поили, крест прикладывали, молитвы уже по третьему кругу читают, а душу из плена не вырвали. Твой Василий — как отрок малоумный. Не вступается Господь. Не вернуть нам тебе племянника, Акинфий. Слабы мы пред Сатаной.

Акинфий Никитич наклонился, зачерпнул снега ладонью и вытер лицо.

— И что делать, матушка?

— Ничего, — ответила Павольга. — Уповать, авось Господь смилостивится.

И Акинфий Никитич вдруг ощутил угрюмое облегчение. С Васькой он сломал преграду. Перешагнул черту — как давным-давно было с батюшкой. С таким большим грехом на душе все другие грехи станут малыми. По силам.

— Пускай Васька пока у вас лежит, — сказал Акинфий Никитич Павольге. — Утром, как рассветёт, я сани с возницей пришлю. В Шайтанку его отвезут.

Павольга молча кивнула.

Акинфий Никитич уже повернулся, чтобы уйти, но помедлил.

— Скажи, мать, бог не помог вам, потому что я не попросил, да?

Матушка Павольга двоеперстно перекрестилась.

— И без тебя нашлись добрые люди. Саму Лепестинью к нам привело. Она — лучшая молитвенница на заводах. Она и сейчас по Василию плачет.

* * * * *

В кладовой Егоров выдал Савватию гвозди и свёрнутый отрез холстины.

— Остатки верни, — потребовал он. — Верни.

— Ну и скопидом ты, Степан, — ответил Савватий.

На улице стемнело. Свежая, ещё чуть зеленоватая луна высветила башню от острого шатра до подножия. Башня клонилась, точно корабль под ветром. В высоте на бланциферной доске блестели стрелки курантов.

Татищев с помощниками уже закончил свои опыты в пробирном горне; Савватий забрал ключи от башни и для себя нагрёб на блюдо углей из горна, хотя башня и так прогрелась до восьмерика. В часовой палате он поставил блюдо на пол, но подальше от тонких проволочек музыкального механизма.

В свете лучины часовая палата выглядела волшебным гранёным ларцом из прихотливо завитой серебряной филиграни. По узорам изморози на окнах разбегались алые и лазоревые искры. Всё вокруг мерцало и переливалось, лишь дыры от выбитых стёкол в двери зияли глубокой и морозной тьмой.

Савватий придвинул лавочку, влез на неё и примерил холстину, отмечая мелом очертания куска; спустившись, расстелил холстину на полу и ножом отрезал лишние края; затем снова влез на лавочку, держа во рту пучок тонких гвоздиков, и принялся осторожно приколачивать холстину к дверной раме.

Внизу заскрипели ступени деревянной лестницы, и в часовую палату поднялась Невьяна. Она была в тёплом платочке и короткой шубейке. Она молча озиралась, как будто что-то искала. Савватий спрыгнул на пол и выплюнул в ладонь неизрасходованные гвозди. Душа его тоже словно бы стремительно заросла изморозью. Он не знал, что делать.

Невьяна провела пальцами по струнам музыкальных проволочек.

— Я спросить хочу, — сказала она.

Савватий ждал. Он чувствовал, как башня бесконечно падает в ночи.

— Я давеча видела тебя в доме в сенях у двери из подклета… — Невьяна не смотрела на Савватия. — Ты тайком от Акинфия залезал под башню?

— Да, — кивнул Савватий.

Невьяна помедлила, точно перед решающим шагом.

— Там демон сидит?

— Там логово его.

Вот теперь Невьяна глянула Савватию в глаза. И Савватий понял: она пришла не столько затем, чтобы узнать правду, сколько затем, чтобы с ней поговорили честно — по-человечески.

— Откуда он взялся, демон? — спросила Невьяна.

Савватий подтащил ей лавочку, и она присела.

— Демон — с горы Благодать, — сказал Савватий. — Жил там в серебряном идолке на мольбище у вогула Чумпина. Родя Набатов по простоте душевной унёс болванчика и продал Егорову. А мастер, что работал с серебром, демона высвободил. Так вот дело было. И демон нынче ищет себе поживу.

— А почему он в башне угнездился?

— В подвале стоит горн, в котором идола расплавили. И в нём какое-то дьявольское пламя горит — не гаснет. Демон же из огня в огонь ходит.