– - Это не моя обязанность. А как мне сегодня еще и нездоровится, так и не могу,-- возразил Иван.

"Старший" искоса, сурово взглянул на него. Сам здоровяк, не любил Николай Дементьич больных людей и давно придирался к швейцару.

– - Вам все нездоровится,-- сердито промычал он.-- Эка дело трудное -- панель подмести. Небось, не околеешь.

– - Вы не лайтесь, я и сам ответить могу. А панель мести сегодня не стану.

– - "Не стану",-- передразнивал "старший".-- А я вот хозяину про вашу лень-то скажу. Тунеядцы, одно слово -- тунеядцы!

– - Сказывайте. Я свое дело и без вас знаю,-- ответил ему Иван и вышел озлобленный, дрожа от волнения.

Проходя мимо дворницкой кухни, он зашел туда, взял в жестяной чайник кипятку и, вернувшись в свою каморку, затопил печку и сел пить чай. Это его несколько согрело и успокоило.

II

Начался обычный день. Хлопали наружные двери, Иван выскакивал из своей каморки в швейцарскую, бежал отворять и затворять, вытягиваясь в струнку пред более важными посетителями или уходящими квартирантами. Пришел почтальон и сдал Ивану письма и газеты. Один ва другим пришли в контору Пфирзига конторщики -- их было более дюжины,-- прошел артиллерийский капитан, прошел, уходя на службу, "статский генерал" из третьего этажа, прошла массажистка к баронессе в бельэтаж, принесли картонки с шляпками и перчатками к "троюродной сестре" какого-то банкира, никогда не называвшего своей фамилии,-- прошло еще несколько человек. Потом поток обычных прохожих этой лестницы на некоторое время приостановился, все затихло, и только на каменном полу швейцарской осталась широкая полоса грязных следов, натоптанных прошедшими.

Иван взял швабру и попробовал смести грязь; по это мало помогло: грязь только еще более размазалась, и он пошел ва домовой судомойкой.

Дряхлая, тщедушная, выжившая из ума старушонка исполняла обязанности поломойки, судомойки и прачки при дворницкой этого дома. Бог знает, когда и кем она была возведена в это звание. Это случилось как-то само собой. Наняла она угол в подвале рядом с дворницкой, прописали ее паспорт "до места", искала она года два "этого самого места", и никто не хотел брать убогую развалину; а если где и брали, то через три-четыре дня отсылали за негодностью. А жить чем-нибудь нужно -- нельзя не жить. Приходилось работать, где случится, поденно. Угодила она как-то своей глупостью старшему дворнику, и так как дом был большой, то ей стали поручать разную случайную работу и иногда платили, иногда нет. Постепенно сделавшись в этом доме своим человеком и утомившись безуспешным исканием места, старуха примирилась со своим неопределенным положением и привыкла к нему, как привыкает к дому и дворовому люду дворняга-пес, случайно подобранный на улице. Глупая, безобидная Софрониха походя принимала от всех и пинки, и подачки.

– - Софрониха,-- крикнул Иван, увидав ее проходящей из прачечной в дворницкую,-- иди скорей ко мне в швейцарскую пол подтереть.

– - Ишь ты, подишь ты! Наследили, знать, больно? Приду сейчас.

Чрез несколько минут она уже была в швейцарской и усердно терла каменный пол, выжимая потом над ведром грязную тряпку с тем сосредоточенным видом, какой бывает за работой у всякого мастерового, любящего свое дело. По окончании мытья Иван предложил ей зайти к нему распить оставшийся еще в чайнике полуостывший чай.

– - Ну, вот спасибо, молодец,-- поблагодарила Софрониха,-- иди, готовь угощенье, гостья сейчас явится.

Она унесла грязное ведро, вымыла руки и, вернувшись, торжественно уселась в каморке у Ивана за чай.

– - Как поживаете, Иван Митрич?
– - начала она тоном гостьи, наливая на блюдечко чаю.

– - Плохо, Софрониха. Кашель больно одолевает; лихорадка вот тоже. С самой масленицы вот маюсь.

– - А ты бы снадобья какого принял.

– - Да что снадобье!.. Начинал было, да бросил. Толку-то нет. Ходил я осенью к доктору -- так, говорит, весной беспременно поезжай в деревню, а не то не будет тебе здесь излеченья. Уехать-то, говорю,-- места боюсь у хозяина лишиться; потом, говорю, не скоро найдещь...

– - Это все от бога, кому как уж назначено,-- вставила свое замечание Софрониха.-- Другому так вдруг сразу десять местов выходит...

– - ...а он, доктор-то, говорит, что не уедешь -- так не только у хозяина, а, пожалуй, и вовсе на этом свете место потеряешь.

– - Ну вот,-- утвердительно сказала, кивнув головой, старушонка,-- это истинно правда.

Иван налил ей еще чашку чаю.

– - В деревню к себе поедешь?
– - спросила Софрониха.

– - Нет... далече туда...

– - Нешто. Куда же?

– - Хочу поехать тут вот близ Спирова. Кум там живет; тоже из солдат он. В Туречине вместе были. Потом здесь он жил по две зимы извозчиком, а жена в судомойках жила. Да выгоды, вишь, нет, так уехали домой и теперь в деревне живут. К ним поеду.

– - Так. А твоя-то деревня где же?

– - За Костромой.

– - А поди-ка я больно знаю, где Кострома.

– - Кострома... это за Рыбинским.

– - Ну, за Рыбацким, так за Рыбацким. Пущай ее там и будет, где стоит. Отселя, значит, не видать, так и не увидишь.

Софрониха с равнодушным видом потянула в себя с блюдечка чай.

– - Ты сама-то откуда?
– - спросил Иван.

– - Режицкая.

– - Это где же?

– - Недалече от Пскова.

– - Знаю Псков. Проезжали мимо, как на войну шли. Что ж у тебя там -- сродственники?

– - Нету. Бобылка я, вот вся тут.

– - Пей, пей чаю-то еще! Чего ты чашку-то опрокидываешь!
– - угощал Иван.

– - Разве еще чашечку,-- церемонно ответила Софрониха.

– - Пей, пей!

– - А что же дома у тебя, семья, поди-ка, есть?
– - спросила Софрониха, принимая от Ивана налитую чашку.