– - Нет. Померли родители-то. Брат был моложе меня -- тоже два года назад помер.

– - И жены нет?

– - Жена-то... есть... да лучше бы ее вовсе не было.

– - Что ж -- разве негодящая?

– - Негодящая,-- сурово ответил Иван.

Софрониха не стала расспрашивать и только подумала про себя: "Солдатка, стало быть".

– - Ушел бы и вовсе жить в деревню,-- заговорил Иван, немного помолчав,-- да к чему я там теперь приспособлюсь-то? Деревенская работа тяжелая, без силы-то работать несподручно. А даром кормить нигде не станут: тоже урожаи в нашей стороне ноне, слышь, плохи, кормов мало, лишний-то рот не больно нужен...-- Иван закашлялся и отплюнул густо окрашенную кровью мокроту.-- Только вот и осталось мне, что здесь по швейцарским мыкаться.

– - Нешто: место твое хорошее,-- как-то глупо буркнула Софрониха.

– - Много ты понимаешь -- хорошее!
– - рассердился Иван.-- Ты вот день-то наработаешься, ночь без задних ног спишь. А мне ни днем, ни ночью спать не положено. Днем по хозяйскому положению не дозволяется, а ночью то и дело вскакивай, отпирай да запирай.

– - Вот с женой-то бы вместе жить, как вон суседский швейцар живет,-- и ладно бы. Ино дело ты бы отдохнуть мог, а она бы за тебя подежурила. А то никого-то у тебя нету, как я погляжу, болезный ты мой. И жалко же мне тебя, и-и-их-их-их!.. Ты ведь не смотри, что я глупая. Уж больно я к чужой-то беде чувствительна. Своего-то горя натерпелась, рукой на него махнула, а чужое-то еще чувствуешь...

Старуха подыскивала, что бы такое сказать утешительное. Вдруг ей пришла мысль.

– - Ты знаешь что?
– - быстро сказала она,-- ину ночку ты ежели больно занеможешь -- скажи, я у тебя лягу вот тут, да и покараулю, и отопру, чтоб тебе не вставать.

Иван задумчиво посмотрел на нее.

– - Нет, это невозможно,-- ответил он, подумав,-- перво-наперво, тут все просмеют нас с тобой; второе -- вдруг хозяину скажут. Невозможно!

– - Ну, как знаешь. Твое дело. Только вижу я, что недужен-то ты больно. А мне что делается! Я как старый горшок: везде потрескался -- почитай, одни черепки остались,-- да веревочками перевязан, так и держится.

Она попробовала рассмеяться, но смех вышел какой-то невеселый.

– - Ну, а я пойду,-- сказала она, вставая.-- Спасибо за угощенье. А надо что будет, позови опять. Да ты больно-то не тужи -- плюнь-ка на все.

– - И то,-- как-то апатично ответил Иван.

После возбуждения от рассказа он начинал чувствовать усиливающуюся боль в груди и в голове и, проводив Софрониху, попробовал прилечь. Но в лежачем положении голова от прилива крови заболела еще сильнее какой-то невероятной, адской болью, а вырвавшийся вдруг из груди кашель заставил его опять приподняться и сесть на кровати. Со слезами на глазах он кашлял долго, упорно, стискивая руками то грудь, то голову.

В это время хлопнула наружная дверь, и громкий, резкий голос донесся с лестницы до слуха Ивана:

– - Швейцар!

Он узнал этот оклик -- это был голос хозяина. Иван утер слезившиеся глаза и, надев ливрейную фуражку, выскочил в швейцарскую.

– - Отчего тебя никогда у дверей нет?
– - закричал на него хозяин.

– - Я здесь-с; на минуту только отлучился в свою...

– - На минуту! Который раз уж я не застаю тебя здесь. Ты разве за то жалованье получаешь, чтобы торчать в своей конуре? Ты должен быть у дверей и следить за всеми входящими и выходящими. Ты, кажется, пьян?
– - закончил он свой выговор, окинув испытующим взглядом оторопевшего Ивана и всматриваясь в его раскрасневшееся лицо.

– - Никак нет, ваше высокородие Голова сегодня немного болит,-- ответил Иван.

– - Значит, вчера был пил, а сегодня опохмеляешься. Смотри ты у меня!.. Сам Пфирзиг в конторе?
– - спросил хозяин, смягчив тон.

Иван замялся.

– - Кажется, не уходил-с. Надо быть, в конторе.

– - Кажется! А ты должен знать, скотина!

И хозяин сердитыми шагами пошел в контору Пфирзига.

Иван остался ждать его возвращения у входных дверей.

Хозяин жил в этом же доме по другой лестнице и иногда заходил по делам в контору Пфирзига, причем всякий раз, по несчастной случайности, Ивану не удавалось попасться ему на глаза у дверей.

Иван пошагал по швейцарской, посидел у стола, посмотрел на улицу -- и тоска его взяла. Невольно приходило ему в голову сознание и своей беспомощности, и своего бесполезного занятия. "Другие люди хоть тяжело живут, да, по крайней мере, у настоящего дела,-- думал он, шагая по швейцарской,-- а ты ни дела не делай, ни от дела не бегай... Ну, зачем я тут торчу?.." "А голова опять болит,-- продолжал он думать несколько минут спустя.-- Чудно как это вышло: испугался давеча хозяина, и как будто вдруг легче стало. Кажись, умирать будешь, а прикажут хорошенько -- так и подождешь. Прикрикни, например, на тебя хозяин или, бывало, в полку, ротный -- уж как ни будь болен, сразу легче станет... А теперь вот опять разломило всего. Строгости, значит, настоящей на самого себя нет... Думаешь -- вот оно и болит..."

Иван подошел к наружным дверям и взглянул на улицу.

Ночную вьюгу сменил теплый, ясный день. Мартовское солнце грело по-весеннему. Тротуары успели уже обсохнуть. Дворники скалывали лед и сгребали его в кучи. Из водосточных труб текла вода от таявшего на крышах снега. Иногда вдруг с страшным шумом спускался по этим трубам намерзший в них за зиму лед: теперь, под влиянием теплых солнечных лучей, он обтаивал, и из труб на тротуар выскакивали огромные круглые ледышки, то скатываясь на мостовую, то тут же рассыпаясь на мелкие куски.