Таскер хрипло сказал: «Мы не знали, что они будут на борту!»

Линкольн набросился на него и прорычал: «Заткнись, мужик! Ты что, не видишь, что этот чёртов аристократ пытается сделать?» Кину он сказал: «Здесь командую я». Он сердито посмотрел на раненого господина. «Если хочешь спасти его и себя, помоги этому старому быку!»

Кин опустился на колени рядом со стонущим хозяином и туго завязал шейный платок над раной. Пуля, маленькая и глубокая, из мушкета, застряла там, вероятно, отскочив от кости.

Все эти мысли пронеслись у него в голове, но взгляд его был прикован к люку, он измерял расстояние, намереваясь нанести последний удар по врагу, если все остальное не удастся.

Он увидел боцмана Люка Бриттона, которого поддерживали двое его людей, кровь текла по его лбу, где он подвергся жестокому нападению. По крайней мере, он сохранил верность, как и окружающие его люди. Возможно, он был напуган, потому что мятежа боялись не меньше, чем желтых джеков. Но, возможно, ещё больше – тем, что с ними случится, когда их поймают.

Освобождённые заключённые были самыми опасными. Люди, познавшие суровую дисциплину, обычно первыми теряли самообладание, если этот самый контроль нарушался. Им нечего было терять, кроме жизни. Все они знали это, когда вступали в армию или когда их уговаривали принять королевский шиллинг в обмен на краткий, пьянящий глоток свободы.

Тень Линкольна промелькнула над ними. «Эй, принеси бочку!» Он добавил, обращаясь к Кину: «Посади этого мерзавца за штурвал. Там я смогу за ним присматривать».

Какой-то незнакомый матрос прошаркал на корму и закричал: «Он отдал мне кошку, мерзавец! Отдайте его мне, я порву его спину в клочья!»

Линкольн посмотрел на него с холодным презрением. «Ты умеешь плавать в этих водах, болван? Ты сам напросился на такое наказание – если бы капитан не приказал, чёрт возьми, я бы сам тебя избил!» Матрос отшатнулся, словно его ударили.

Все замолчали, когда Кэтрин и Болито вышли на палубу. Горничная крепко сжимала руку госпожи, не отрывая взгляда от палубы. Кэтрин медленно повернулась и посмотрела на наблюдавших. «Сброд».

Линкольн сердито посмотрел на него. «Хватит!» Он увидел старый меч Болито на поясе и сказал: «Я его заберу, если не возражаете». Что-то в серых глазах Болито, должно быть, предупредило его, что его план может сорваться ещё до того, как он успел осуществиться, и он смягчился. Вместо этого он выбросил кулак, схватил Софи за запястье и потянул к себе, где она затряслась, как марионетка.

Кэтрин спросила: «Ты такой смелый?» Она мягко высвободилась из хватки Болито и подошла к нему. «Если тебе нужна гарантия, то возьми женщину, а не ребёнка».

Несколько зевак рассмеялись, а один солдат крикнул: «Я следующий после тебя, приятель!»

Кэтрин заставила себя не выказывать никаких эмоций и не смотрела на Болито. Малейший знак, малейшее движение – и он терял самообладание. Она сказала: «Иди к мистеру Йовеллу и остальным, Софи. Я останусь с этим джентльменом».

Болито стоял рядом с Кином, его разум был сжат в тисках. Он сказал стонущему Безанту: «Они нас убьют, ты же это знаешь, правда?»

«Я-я не понимаю». Теперь, когда это произошло, он, казалось, был скорее шокирован, чем разгневан. «Я всегда был справедливым человеком».

«Всё кончено». Он крепче обнял Безанта за могучие плечи и пристально посмотрел сквозь спицы колеса. «Ты единственный, кто может это предотвратить». Он почувствовал, как Кин внезапно напрягся, когда Линкольн коснулся одной из серёг Кэтрин, его толстые пальцы пробежались по краю её платья и по коже. Вот-вот, и весь рассудок исчезнет. Даже не мятеж, а жестокость и убийство в худшем проявлении.

Он услышал, как она ответила на вопрос или намек Линкольна: «Я ценю свою жизнь больше, чем любые драгоценности».

Человек по имени Таскер настойчиво крикнул: «Скажите им, что делать! Они уже наполовину ополоумели от выпивки, чёрт их побери!» Он повернулся к Кэтрин и тихо сказал: «Я дам вам время вспомнить, моя чёртова светлость! Я до этого был на работорговце и научился паре трюков с нашей чёрной слоновой костью, чтобы пробираться сквозь эти длинные переходы!»

Линкольн оттолкнул его, разозлённый или ревнивый от его вторжения, трудно было сказать. Болито мог думать только о её прекрасном теле в их руках, о её отчаянии и мучениях, которые служили лишь воодушевлением для таких мужчин, как они.