– Так, – после пяти минут блуждания по лабиринту из натянутых на веревки семейных трусов я замер где-то в тупике и обернулся на Ангела, – хоть убей, не пойму. Это те, у кого на почве работы случились проблемы с эрекцией?

– Все возможно, – она уткнулась мне в плечо и рассмеялась своим серебристым голоском, – каждые трусы – это развод, который последовал за производственным браком. Ну когда люди познакомились на работе.

– Понял.

– Статистика неполная, – вздохнула малышка, – мудаки – эти заводские мужики.

– То есть, вина всегда на нас? – прижимаю к себе Ангела и сжимаю ее сладкие ягодицы.

– Конечно, – серьезно кивает она, – не на нас же.

– Двойные стандарты.

– Аха.

– Хватит обжиматься, – раздалось откуда-то сбоку, – трусы вам не простыни и как ты ее за жопу жмякаешь, я вижу.

– Натка? – приседаю и замечаю в нескольких метрах ее на корточках. Как всегда эпатажная. На этот раз в серебряном комбинезоне с красными крестами на груди, – привет.

– А мы с Соней гадали, удастся Ангелине тебя притащить или нет.

– Привет, Демид, – спокойно поздоровались длинные ноги рядом с Наткой.

– А у вас-то ничего не получилось, – со смехом откомментировала Ангелина.

– Ренат прошареный, – Соня вздохнула.

– Юра тоже, – недовольно фыркнула Натка, – первым делом спросил сколько км. от кольцевой.

– Не слушай их, – Ангелина пробежалась пальчиками по моей майке и забралась под нее, нежно поглаживая кожу, – тебе понравятся все эти выставки. Обещаю.

– Уже нравятся, – перехватываю ее ладонь, – и не делай так, а то мой стояк увидят все, – быстро шепчу ей на ушко и тяну по лабиринту обратно.

– Привет, девчонки, – улыбаюсь обеим, оцениваю не меня поглядывающим. Надо дружить, Ангелинины подруги как никак.

– Я на минуту, – Ангел вытащила телефон, на котором высветилось Костино имя и нахмурилась, – отойду на минутку.

– Хорошо, давай, – бросил на нее последний тревожный взгляд, когда малышка скрылась в соседнем помещении.

Через пару минут Ангел вернулась напряженной и хмурой, словно туча. Она спрятала телефон в карман толстовки и подошла к нам.

– Есть новости? – Соня поцеловала подругу в щеку в знак приветствия.

– Пока нет, – в голосе Ангела послышалось едва скрываемое раздражения, – не понимаю почему, если честно. Информации достаточно.

– Что-то случилось? – осторожно подаю голос и тяну ее за ладонь к себе.

– Нет, неважно, – она вздохнула, – вы уже все обошли?

– Неа, – Натка так же огорченно, как и Соня посмотрела на подругу.

Ангелина им обеим сказала про мать, а мне не хочет. Почему не доверяет?

– Мы с вами, – целую ее в волосы, – придется отдуваться за Юру и Рената.

– Кстати, в следующий раз можешь своего друга взять с собой, – мурлычет Натка.

– Аха, как он меня на перформанс? – Не могу сдержать приступ смеха, – я этого Котикова в жизни своей не забуду.

– Вот, значит оно точно стоило того, – воодушевляется розововолосая богиня в серебре, – жалко Юра не проникся.

– Думаю, его интересует обнаженная натура другого порядка, – Ангелина прикусила губу, – завтра будем делать набросок, не забыла?

– Ни за что на свете, – на лице Натки появилось блаженное выражение, – меня будут рисовать. Я буду музой художника. Ммм.

– О да, – подтвердила Ангелина с улыбкой.

– Я так понимаю неодетой музой?

– Ревнуешь? – малышка округлила свои глазки.

– Заревную, если ты так Юру изобразишь.

– В этом случае и я заревную, – хохотнула Натка и потащила нас к следующему экспонату, у которого мы замерли всей свое небольшой группкой.

– Очень показательно, – Соня встала в позу ценителя и ткнула носком в одну из пустых валяющихся водочных бутылок.

– Не понял, – честно признаюсь, разглядывая огромную гору бутылок.

– Пьянство на производстве. Вот не бутылки, в которых красная жидкость, – Натка указала на вкрапления этих бутылок среди пустых, – это смерти по неосторожности в состоянии алкогольного опьянения. Остальные просто те, кого песочили на собраниях за пьянку. Официальные алкаши, так сказать.

– В соседний зал не пойду, там инсталляция посвященная матерям-одиночкам. Не знаю, что они там насобирали, но видеть не хочу. Мне на такое смотреть тяжело, – Сонино лицо подергивает печаль, – а вот на прелюбодеянцев пойдем глянем.