Барышня кивнула и вмиг забыла дядькины слова: интересно вокруг, шумно и многолюдно. Девичье любопытство пересилило, заставив крутить головой во все стороны, разглядывать дворянских жен и дочерей, а вместе с ними и сыновей известных семейств. Софья еще не утратила надежды на удачное замужество, а потому опомнилась и встала так, чтоб выглядеть красивее: выпростала белую ручку из муфты и выставила нарядный сапожок из-под юбки. Знала, плутовка, что ножка у нее маленькая да ладненькая, а нижняя юбочка – белее снега.

– Вырядилась, – проворчал Андрей, обернувшись к Софье. – Лучше б дома сидела.

– Полно, братец, не ругайся, – отмахнулась барышня и чуть сдвинула шапочку, чтоб из-под нее выбивались волосы, какими она гордилась: густые пряди красиво лежали на ее головке и блестели на рассветном солнце. Она не раз и не два благодарила того, кто вразумил царя Петра, и парики остались в прошлом: их барышня не любила, считая смешными и ненужными. Теперь же Софья видела взгляды молодых чародеев, радовалась им, словно дитя; глаза ее сияли, улыбка не покидала личика, на каком явственно читался восторг юной девицы, знающей, что хороша собой.

Вскоре на малый пятачок вышел седой колдун из Чулковых и громко выкрикнул:

– Баталия! Нычне Ляпуновы против Бартеневых! – помолчав, добавил: – Правды ради, Алексей Петрович последний из рода, а стало быть, сам-один. Прошу боевого чародейства не творить и никак не помогать супротивникам! А буде кто хитрить, самолично наведу порчу, так и знайте!

Чародеи вняли: старый Чулков слов на ветер не бросал, и если сказал, что накажет, то так оно и будет. Род его славился недоброй ворожбой, какая била больно. Чулковы хранили секрет порчи, однако, им не злоупотребляли, разумно решив не настраивать дворян и Церковь против себя, чтобы остаться в живых.

Народец притих, вслед за ним перестали кричать торговцы, какие явились ради наживы: на морозе и сбитень горячий раскупали, и пирогов свежих брали. Пустырь утонул в тишине, среди которой послышались шаги: хрустел снежок под сапогами батальщиков.

Софья позабыла о своей красоте и нарядности и, затаив дыхание, смотрела, как идут к пятаку двое: дюжий Николай Ляпунов и крепкий Алексей Бартенев. Вечор пытала она дядьку Михайлу Ильича и узнала, что Щелыковский лешак по юным годам увел у Ляпунова невесту. Да и не то чтобы увел, просто она выбрала его из двух кавалеров: Николай пошел увидеться с ней, взяв с собой Бартенева. Тогда и случилась размолвка: девица наотрез отказалась становиться женою Ляпунова, а стала писать письма Алексею, да такие, о которых и говорить-то стыдно. Послания увидала ее мачеха, но не сжалилась над падчерицей, ославив ее на всю Кострому. Девицу спешно отправили к тетке в Казань, а Бартенева – во флот, чтоб все улеглось, чтоб сберечь его от мести крепкого и многочисленного рода Ляпуновых.

Софья искренне недоумевала: как можно пасть жертвой любви к угрюмому Бартеневу? Ну хорош собой, тут не поспоришь: глаза яркие, стать особая. Но ведь с лица воду не пить, а человек он неудобный, грубый и неулыбчивый. Барышня Петти предпочитала весельчаков, будучи по натуре особой жизнерадостной.

– Софья Андревна, вы б рот закрыли, инако птичка залетит, – прошептал Герасим, какой стоял рядом.

– Герасинька, пусть хоть десяток влетит, – восторженно ответила барышня. – Впервые на баталии!

– Экая вы любопытная, – хохотнул мужик. – Хотите, побьемся об заклад?

– Заклад? Давай! Давай, голубчик! – Софья уронила муфту и просительно сложила ладошки.

Герасим воровато огляделся и потянул барышню подальше от Глинских, а отойдя шагов на десяток, снова зашептал:

– Я поставлю медяк на Ляпунова, а вы уж на приятеля своего щелыковского, – подначивал ушлый.

– Чего это сразу на него? – барышня надула губки.

– Так кто первый про заклад сказал, тот и выбирает бойца. Идет?

– Идет, Герася, – Софья, вздохнув, полезла в кармашек, достала оттуда монетку и показала мужику; тот ответил, вынув из рукава медяк.

Тихонько ударили по рукам и стали глядеть на пятак, где чародеи уж встали друг напротив друга. Барышня счастливо улыбнулась, да так и замерла, приметив, что Бартенев неотрывно смотрит на нее. То Софье не понравилось: уж очень строгим был взгляд лешака, черным и страшным.

– Ох, пропадай моя головушка, – вздохнул Герасим. – Ваш-то, похоже, понял, что спорим на него.

Софья помолчала, раздумывая, а уж потом выпрямилась бесстрашно и ответила:

– Ну так пусть выйдет первым из баталии, если такой гордый, – высказала и метнула в Алексея взгляд, какой можно было расценить всяко: то ли потешалась, то ли подбадривала. А тот и не подумал отвести взора: ехидно изогнул брови и едва заметно поклонился, мол, не извольте беспокоиться.

– Точно говорю, Софья Андревна, понял он, – Герасим нахмурился.

– Нет, голубчик, он нас подслушал! – ахнула барышня, догадавшись, что Алексей наколдовал «Доносчика». – Стыда у него нет. Фу, какой неприятный.