Тем годом, аккурат перед зимой, когда захворала хозяйская жена, Ирина Глинская, услыхала Софья ее стон из-за двери спаленки. Пожалев тётку, вошла и присела у постели, а та возьми и скажи:

– Софьюшка, девочка моя, – шептала недужная сухими, обметанными лихорадкой, губами. – Милая, стерегись, бойся. Холят тебя, лелеют, а ты и не знаешь для чего. Стужа...мороз...

Барышня уж открыла рот спросить, да не тут-то было: ворвался дядька Михайла, обругал и болезную жену, и сиротку Софью, какую взял на воспитание еще в младенчестве. Выгнал девушку, захлопнул дверцу жаркой спаленки и долго еще увещевал Ирину, запрещал чего-то, а чего – Софья не разобрала, зная, что дядькина волшба не позволила.

Хотела барышня пойти к тётушке другим днем, разузнать все, но не успела: Ирина отошла в мир иной, оставив по себе светлую память, горечь утраты и слова, какие надолго запомнились Софье Петти. Вот они и глодали, подтачивали, как малый червяк румяное яблоко. Потому и читала барышня «Русскую волшбу», потому и задумывалась часто, а ко всему прочему, подслушивала, подглядывала и запоминала то, что казалось ей странным, а иной раз, – страшным.

Много не выведала: домочадцы Софью обходили сторонкой, говорили мало и о самом простом. Лишь дядька Михайла Ильич беседовал с ней, сам-один пестовал и баловал. Барышне ничего не возбранялось: нарядов хотела – сей миг доставляли, спала до полудня – и тут не журили, книжек каких, яств – всегда в достатке и прямо в ее светлую просторную комнатку с посыльным.

Много тяжкого и горького случилось в жизни юной Софьи Петти, но не подломило барышню, не сделало плаксой, и, что еще хуже, – пресной неулыбой. Тому была причина: Михайла Ильич Глинский, обожаемый дядька и добрый опекун. Его заботами выросла сиротка здоровенькой и получила образования ровно столько, чтоб вызывать легкую зависть дворянских дочек, но не накликать на себя их злости. Немалым трудом постигла девочка счет, письмо, и историю, а вот иноземные языки дались ей легко, то и стало главной и любимой наукой.

Дядька Михайла приметил в малышке сей талант, да постарался его развить и укрепить. Его усилия оправдались, окупившись сполна: барышня свободно говорила на-аглицки, стрекотала по-голландски, по-французски и бойко отвечала немчуре. Тем и помогала семье Глинских в торговле, какую вели они с иноземцами: договаривались легко, по-свойски, сидя в просторном кабинете Михайлы Ильича, а красавица Софья добавляла приятности грамотной речью и мелодичным голосом.

Однако было много того, что удивляло барышню Петти. До десяти лет ее пускали играть с хозяйской дочкой Любочкой, даже позволяли учиться вместе с братьями Глинскими, Андрюшей и Митенькой, что для девочки совсем уж невместно. А вот после дядька Михайла отстранил Софью от своих детей, сделал одинокой, став едва ли не единственным, с кем дозволялось вести беседы.

Учил дядька истово и старательно, ежедневно напоминая сироте о ее девичьем долге быть послушной и разумной, не забывая о дворянской чести и гордости, но и уметь ладить с людьми. Это барышня понимала, соглашаясь с опекуном и постигала науку, которая оказалась тяжелее, чем думалось поначалу. Но учил Михайла Ильич и другому: не бояться одиночества, кромешной темноты, дикого зверя и мороза, а пуще всего радел о том, чтобы Софьюшка заботилась о людском благе, оставляя свои желания на потом. Поначалу эдакое не казалось девочке чудным, но с годами стала она понимать, что девиц-чародеек такому не учат, да и у простых сия наука не в почете.

Повзрослев, барышня стала задавать вопросы, на которые Михайла Глинский отвечать не спешил, будто дожидаясь чего-то, и не прогадал: Софья выросла, привыкла, и уж более не удивлялась. Науку освоила с остротой юного ума, который охоч до нового, и запомнила накрепко, а позже догадалась, что дядька готовит ее ко взрослой жизни, в которой ей – небогатой и худородной – будет непросто отыскать достойного мужа: придется остаться одной, а вдобавок оберегать саму себя и людей, каких вверят ее заботам в крохотном именьице Петти. Тем Софья и успокоила себя, а по причине веселого нрава, частенько смеялась, глядя в зеркало:

– О, мон дьё, – хохотала барышня. – Не в бровь, а в глаз*.

Софья любила дядьку и крепко ему верила, тот отвечал ей полной взаимностью ровно до тех пор, пока барышня не повзрослела и стала уж слишком хороша собой. Покойная дядькина жена передала воспитаннице всю возможную дамскую науку, в которой ей не было равных: в юности Ирина слыла первой красавицей Костромы, хоть и была не из родовитых. Все жесты барышни Петти, все движения и взгляды из-под длинных ресниц виделись сплошным искушением, особо при точеной фигурке, которая напоминала статуэтку тончайшего фарфора. Софья, помня тёткины советы, прекрасно умела этим пользоваться; без труда могла заставить братьев Глинских выполнить любую свою прихоть, разжалобить Михайлу Ильича одним взглядом синих глаз, какие нередко сравнивали с васильками. Все ей позволяли и прощали: шалости, капризы, легкомыслие и некоторую ветреность натуры. Однако был и строжайший запрет: на ассамблеи* и встречи тет-а-тет с дворянами-чародеями.

Изнывая от скуки в богатом доме Глинских, барышня не упускала ни одного случая, чтобы повеселиться. Всякая прогулка Софьюшки оборачивалась приключением и именно потому, что девушка радовалась всему, что видела, когда ее выпускали из дома; буде то стайка ребятишек, каких щедро одаривала она мелкой монеткой, или качель на ярмарке, откуда Софью невозможно было снять, или калашные ряды, где она любила угоститься свежим хлебом и горячим сбитнем.

Дядька злился, ругал барышню вертихвосткой, но в день одного страшного события смирился и перестал донимать её наукой, обнял крепко, высказав коротко и сердечно: