— Что ты нашла, Валерия? — спросил Ашер.

— Завтра мы с тобой идем на еврейское кладбище.

— Не люблю кладбища, — вздохнул Ашер.

— А кто их любит? — удивилась я. — Никогда не понимала экскурсий по Пер-Лашез или Новодевичьему в Москве. Но мы идем с тобой искать голубков, и интуиция мне подсказывает, что найдем мы их именно там.

Оказалось, что на кладбище попасть не так-то просто. Входной билет в пять синагог плюс кладбище стоил триста крон, что-то около пятнадцати долларов. На наше счастье, первая же синагога называлась Майзеловой, так как ее построил финансист и банкир Мордехай Майзель.

Сразу же около входа я прочитала на английском языке следующее жизнеописание Майзеля: «Будучи восемнадцатилетним парнем, Мордехай Майзель участвовал в чешском восстании 1547 года против иноземного короля Фердинанда I. Однажды он оказался в лесу, где услышал стоны умирающего человека, раненного наемниками. Юноша помог ему, перевязал раны, но тот скончался, успев перед смертью назвать Майзелю свое имя и место, где он зарыл клад. Причем условием умирающего было выстроить храм на эти деньги. Майзель выкопал клад, вернулся домой и выстроил в еврейском квартале большую синагогу. Оставшиеся от клада деньги он выгодно вложил в дело и разбогател».

Самое интересное в этой истории то, что звали умирающего незнакомца Шедаяр — именно так было написано по-чешски и по-английски. Имя как имя, напоминает старинное славянское имя Кудеяр, принадлежавшее былинному разбойнику.

— Как тебе это? — я показала Ашеру табличку с жизнеописанием.

— Класс! — восхитился он.

Ашер, в отличие от туристов со всего мира, гуляющих по синагоге, знал иврит, а на иврите «шедаяар» — это леший. Не человека повстречал Майзель в лесу.

В витринах синагоги под стеклом лежали старинные еврейские книги. Я стала читать. Не смущала ни затейливая вязь рукописного шрифта, ни старинные обороты речи — было приятно осознавать, что по сравнению с другими туристами, черпавшими информацию из табличек с пояснениями, мне понятно то, что написано в этих книгах, вышито на субботних скатертях и праздничных гобеленах. А какие засаленные уголки у этих книг! Их перелистывали не годы — столетья! По этому поводу мне даже вспомнился диалог из «Шерлокианы»: «Холмс, почему невозможно найти ни одной средневековой еврейской книги в приличной сохранности?» — «Элементарно, мой дорогой Ватсон, все эти годы их читали».

Я чувствовала, что я на правильном пути, и дрожала как гончая, выскочившая на охоту. И когда я увидела фотографию надгробия на могиле Майзеля, то вскрикнула:

— Ашер, смотри! — На надгробии четко виднелись два целующихся голубка, точь-в-точь как на черновике Иосифа Маркса.

— Идем немедленно!

— Подожди, я спрошу у смотрителя, где находится эта могила, а то мы будем долго искать.

Очень странное, мистическое ощущение: вся Прага залита ярким весенним солнцем, а на старом еврейском кладбище — полумрак и прохлада. Все вокруг выкрашено в две краски: серые — надгробия, и зеленые — листва и трава. Других цветов нет, птицы не щебечут — вокруг сумрак и прохлада. На камнях белеют записочки, придавленные монетками или камушками. Я покопалась в кармане, выудила две мелкие монетки и положила их на ближайшее надгробие.

Могилу Майзеля мы отыскали быстро, благодаря четким описаниям смотрителя. Действительно, были два голубка и надпись: «Здесь похоронен банкир и финансист, сделавший для пражской общины то, что не сделал никто другой».

Вытащив фотоаппарат, в котором еще оставалось несколько кадров, я сфотографировала надгробие с разных сторон.

— Слушай, Валерия, — Ашер потянул меня за руку, — пойдем, загадаем желание на могиле бен-Бецалеля.

Говорят, что все желания, которые загадываются на могиле знаменитого раввина, исполняются, причем с абсолютной точностью. Но исполняется не то, о чем мы просим мысленно или вслух, а то, чего мы хотим по-настоящему, то, что находится глубоко в подсознании, и в чем мы сами порой боимся себе признаться. Поэтому и нельзя никому признаваться, что же ты попросил у рабби Лёва.

Я мучительно раздумывала, что мне напоминает эта ситуация. Конечно же, Зону из «Пикника на обочине» Стругацких. «Врешь, врешь, — добродушно сказал Рэдрик. — Ты, браток, учти: Золотой шар только сокровенные желания выполняет, только такие, что если не исполнится, то хоть в петлю!»

Мне не хотелось быть сталкером, поэтому я поостереглась писать записочку. Зачем что-то просить, если и так обо мне им все известно. Я постояла рядом, погладила серо-розовый камень саркофага и отошла в сторону, уступив место говорливой даме-экскурсоводу, окруженной толпой школьников. Слово «Голем» в ее исполнении резко выделялось своей протяжностью на фоне отрывистой немецкой речи.

Сзади напирали туристы, я в последний раз оглянулась и вышла с кладбища, на котором собрались в скученности 200 тысяч захоронений под 12 тысячами могильных плит. На улице продавали кукол-марионеток, изображавших хасидов, и глиняных големов, внутрь которых надо было вставлять свечку, отчего глаза голема полыхали огнем.

— Ашер, у меня пленка закончилась в фотоаппарате, пойдем в проявку.

— Может, не надо? Приедем домой, я сам тебе все сделаю.

— Нет, спасибо, я хочу посмотреть, что получилось на кладбище.

Меня не покидали опасения, что кадры могут выйти бракованными — ведь я, после взрыва у казино, лежала на фотоаппарате и не отнимала палец от кнопки.

Мы нашли фотолабораторию и пошли выпить пива, пока проявляли мою пленку. Через полчаса я рассматривала кадры. Голубки на надгробии вышли чудесно, и все буквы были четко видны. Получилось несколько видов Карлова моста и Вышеграда, но большую часть пленки составляли смазанные кадры бегущих ботинок.

И тут у меня подкосились ноги.

— Ашер, я хочу присесть, мне дурно…