На суде Сонька плакала:

— Господин судья, господа присяжные, не от наказания я бежала, а чтобы повидать своих дорогих дочек.

Разжалобить сердца судейских ей не удалось.

— Три года каторжных работ и сорок ударов плетьми! — гласил вердикт.

Два года провела Золотая Ручка за решеткой. А потом… Потом влюбила в себя белокурого красавца-надзирателя Петра Михайлова, и тот, дав Соньке цивильную одежду, вывел ее из тюрьмы.

— Служащая это. Новенькая, — объяснил он караульным.

— Спасибо тебе, милый, — со слезой в голосе поблагодарила Сонька своего освободителя. — Не увидимся мы больше. Достанется тебе на орехи, но ты уж не серчай на меня, пропащую.

Михайлов, словно загипнотизированный ее бездонными черными глазами, протянул узелок с вещами. Сонька поцеловала его в губы, села в пролетку и приказала гнать на вокзал. Арестовали ее четыре месяца спустя в Нижнем.

Летом 1888 года Соньку привезли в Одессу, откуда на пароходе «Ярославль» ей предстояло отправиться к острову каторжников — Сахалину. «Проститься» с аферисткой, содержащейся в железной клетке на второй палубе, пришли одесский градоначальник и полицмейстер… А на берегу стояла тысячная толпа, над которой носились крики:

— Прощай, Соня!

Пять с половиной месяцев длилось плавание, и наконец пароход достиг пункта назначения — небольшого поселения Александровский пост. Здесь Сонька сначала жила на вольном поселении. Но не все спокойно было в этом городке с курными избами, где каторжане добывали уголь. Как-то нашли в подворотне местного жителя Никитина с пробитой головой. Подозрения пали на Соньку, которая за несколько дней до этого прилюдно с ним повздорила. Повод был пустячным, но в запале Сонька пообещала шепнуть кому надо и чужими руками пришибить обидчика.

— Она это, ваш-бродь, — говорили караульные. — Больше некому.

— Взять под стражу, — приказал офицер, назначенный вести следствие.

Но задержать Золотую Ручку сразу не удалось. В компании с бывалым каторжанином по прозвищу Блоха она направилась через сопки к берегу Татарского пролива, чтобы там построить плот и перебраться на материк. Причем Сонька не была бы Сонькой, если бы не обставила побег соответствующим образом. Блоха оглушил и раздел караульного, и Сонька облачилась в его мундир, якобы она конвоирует проштрафившегося арестанта на дальний рудник.

В сильный дождь беглецы потеряли друг друга. Обессилившего Блоху поймали нивхи, а перепуганная Золотая Ручка сама вышла на кордон.

Доставленную на пост беглянку передали в руки безжалостному палачу из расконвоированных садисту Комлеву, признанному умельцу по обращению с «итальянскими макаронами», так его «подопечные» называли розги. Во время безжалостной порки у Соньки случился выкидыш…

— От тебя понесла? — допытывался офицер-следователь у Блохи, который и стоять толком не мог после того, как побывал «в гостях» у Комлева.

— Не могу знать! — отвечал тот, хмыкая ртом с выбитыми зубами. — Неужто она со мной одним якшалась?

Соньку заковали в кандалы и поместили в одиночную камеру с крошечным оконцем. Спала она на узких нарах, укрывшись тулупом, и все равно дрожала от холода. И что-то в ней не выдержало, надломилось…

Антон Чехов, видевший Соньку в 1890 году, свидетельствовал, что Золотая Ручка поседела, осунулась, превратившись в худенькую старообразную женщину с изможденным лицом, и ему не верилось, что «еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков».

Влас Дорошевич, также посетивший Соньку в заключении, подтверждал, что смотрелась она дряхлой старухой. Только глаза были прежние — «чудные, мягкие, бархатные… и говорили они так, что могли отлично лгать». А Сонька и впрямь наплела залетному журналисту кучу небылиц…

Отсидев в одиночке, Сонька вновь оказалась на вольном поселении. Не столько благодаря навыкам в торговле, оставшимся со времен детства, сколько содействию других вольнопоселенцев, испытывавших к Золотой Ручке немалое почтение, ей удалось открыть «кафешантан», где она варила квас и гнала самогон. Тогда же рядом с ней появился ее последний «лыцарь» — рецидивист Николай Богданов, который нещадно ее бил.

Сонька часто болела, и в эти дни, расчувствовавшись, бывало, говорила:

— Ничего не хочу — только дочек повидать. Отреклись они от меня, в артистки опереточные подались. Стыдобушка! А повидать все равно хочется…

Как-то поздней осенью она свалилась в горячке. Сожитель пнул ее ногой:

— Хоть бы ты померла скорее, курва.

Утром, чуть оклемавшись, Сонька надела драный овчинный тулупчик и вышла из дома. Куда она шла? К свободе? К смерти? Или это было для нее уже одним и тем же — избавлением?