— Верно, загадывать — плохая примета. Ведь и дорога, я тебе скажу... Не всякий доберется. Сама увидишь: обочины там просто усеяны остовами машин, людей...

— Не каркай! Три дня назад ты по-другому пел... Ага, кончилась твоя Тарасовка, может, сейчас пойдем шустрей.

Действительно, с расширением дороги пробка постепенно рассосалась, и они вновь начали набирать приличную скорость. Однако стремящихся покинуть столицу на выходные все равно было достаточно, поэтому Танька то и дело перестраивалась из ряда в ряд, иногда даже выскакивала на обочину, объезжая особо неторопливых дачников или неизвестно куда прущиеся в нерабочий день большегрузные фуры. Одним словом, металась как вошь на гребешке, что Алексея (как сторонника спокойной езды) несколько нервировало. Чтобы отвлечься, он вновь стал приставать к ней с вопросами.

— Слушай, Тань, а зачем мне идти к нотариусу? Если я получу где положено документальное подтверждение прав покойной бабки Прасковьи на дом и землю, да еще и, как ты говоришь, поселившись там, фактически приму это наследство, чего мне еще нужно?

— Вообще-то наследственные дела — не мой профиль, но уж необходимые азы я не забыла, а что забыла, на месте вспомню. Но сначала сам ответь: ты точно единственный наследник?

— Абсолютно точно. По отцовской линии у меня еще какие-то дальние родственники остались, а по материнской — никого, кроме нее, то есть прабабки, не было. Муж ее, Тихон Карпович, еще в финскую погиб, зять в сорок первом году пропал без вести, единственная дочь (и моя бабушка) сгинула уже на моей памяти, в семьдесят четвертом... говорят, умом тронулась и сиганула в омут где-то там же, в Ногино... Правда, мать рассказывала, что у мужа бабки Прасковьи, Тихона, вроде бы имелась дочь от первого брака, но ее следы давно где-то затерялись. Между прочим, Тихон этот приходился прабабке двоюродным братом. Как уж их повенчали — не знаю. Та еще семейка! Ну а матушка моя, ты и сама знаешь, в девяностом году скончалась; один год не дожила до распродажи государства.

— А отец?

— Что — отец? Он с матерью еще в семьдесят втором году развелся; с тех пор, как в анкетах пишут, никаких сведений о нем не имею, отношений не поддерживаю. Да и он-то тут с какого боку-припеку?

— Да, действительно, он здесь ни при чем. Что же касается нотариуса, ему ты должен будешь подать заявление о принятии наследства и получить соответствующее свидетельство. По закону такие документы выдаются по истечении полугода со смерти наследодателя, но в твоем случае, если сумеешь доказать, что у старушки действительно нет других родственников-претендентов на долю в наследстве, можно все оформить и раньше. Затем тебе еще предстоят мытарства в Кадастровой палате, потом... И потом — чего ты мне морочишь голову? У нас ведь сам знаешь как: были бы деньги, а там наследуй хоть царю Гороху, лазейка найдется в любом законе. У тебя с деньгами-то как?

— Не очень. От гонорара за последний опус чуток осталось, да у Костромирова я, на всякий пожарный, занял штуку баксов.

— И как вы живете романтики-беллетристы? Ума не приложу, — подал голос неожиданно проснувшийся Скорняков. — Я бы всех вас, бумагомарак и щелкоперов, узлом связал, в муку бы стерла черту в подкладку! Чтобы не позорили, значит, светлый образ капиталистического общества. А как еще?

— Ладно, ты, Димка, нас, инженеров человеческих душ, не замай. Тань, а ты, вон, за дорогой следи, а то у меня от твоего лихачества скоро случится медвежья болезнь. Видишь указатель справа? К Загорску, то бишь Сергиеву Посаду подъезжаем, значится, левее надо брать, — отозвался Резанин.

Когда они въезжали в город, было уже начало десятого. Основной поток дачников подался в объезд, и им потребовалось не более пятнадцати-двадцати минут, чтобы проскочить по проспекту имени Красной Армии мимо древних стен Лавры, миновать железнодорожный переезд и оказаться в предместьях. Окончательно проснувшийся Скорняков завел разговор о своей недавней поездке в Португалию, плавно перешел к сравнительному описанию русской и зарубежной кухни, особенностях хлебопечения у разных народов и больше уже не умолкал ни на минуту, впрочем, как и его мобильник, проснувшийся, верно, одновременно с хозяином и теперь то и дело издававший вместо звонка странно-протяжные, низкие и печальные стоны. Алексей, в свою очередь, предпочел за лучшее вздремнуть и открывал вежды, лишь когда возникала необходимость задать правильное направление движения. В некоей маревой дымке промелькнули мимо него Иудино, Ченцы и Селково, Федорцово и Морозове, а после поворота на Нагорье и вплоть до остановки в этом оживленном по субботним дням райцентре, он даже успел поспать по-настоящему и видел сон, только не запомнил какой.

В Нагорье Димка, решивший (после повторной тщательной ревизии), что спиртного они взяли в обрез и рискуют не дожить до конца недели, умерев в похмельных корчах, метнулся в сельпо и через некоторое время выскочил оттуда, как-то ухитряясь удерживать в одной лапе пять бутылок пива, в другой же — три пузыря местной ярославской водки.

Наконец минут через тридцать они оказались в Даратниках. В отличие от не столь уж отдаленного Нагорья, здесь наличествовали все признаки явного запустения: заколоченная хибарка магазина, покосившиеся заборы вокруг почерневших изб со скособоченными крышами и — как апофеоз и своеобразный символ умирания — развалины взорванного в шестидесятые годы храма, подобно гнилому зубу торчащие посреди села.

Почти сразу за Даратниками, около небольшого сельского кладбища был съезд с асфальта на проселочную дорогу, по которой они должны были добраться до деревеньки Бережки и водораздела между Ярославской и Тверской областями — речки Сабли. Сабля являлась последним препятствием на их пути к Ногино, и если раньше из-за пришедшего в упадок моста ее приходилось форсировать преимущественно вброд (насколько это выражение применимо к автотранспорту), то как раз в последний приезд Резанина к бабке Прасковье через нее перебросили новый мост, который и расположен был в более удобном месте, да и выглядел в то время попрочнее старого подвесного.

Стоило им свернуть к кладбищу, как погода поменялась: в воздухе и до того чувствовалась некая давящая духота — предвестница грозы, теперь же стало стремительно темнеть. Небо позади них постепенно затягивало тяжелыми аспидно-черными тучами, часто озаряемыми мертвенным золотисто-кровавым блеском, и где-то в отдалении уже слышались частые глухие раскаты грома.

Чуть притормозив, Татьяна вопросительно глянула на Резанина:

— Леш, Прасковья Антиповна не здесь ли похоронена?

— Наверняка здесь. Поблизости других погостов нет. Но я уж завтра схожу, отыщу могилку. Усопших не следует навещать второпях.