Свеча в руке отбрасывала пляшущие тени на стены маленькой комнаты, аскетичной, как келья монаха, с узким окном-бойницей Кровать-шкаф, встроенный в нишу стены — вот и вся обстановка. Я присел на край жёсткого матраса, набитого какой-то травой и сделал глоток. Горячая горькая жидкость обожгла горло, разгоняя кровь и оставив на языке крепкий с кислинкой вкус. Самый вкусный кофе в моей жизни! Хех, чем не ирония судьбы пить утренний напиток, глядя в ночное окно? Для человека с моей бессонницей это звучало как вызов, но я знал, что всё равно не усну до рассвета. Кофе — не причина, кофе — компаньон. Боцман, который ходил за мной хвостом, вдруг заинтересовался чем-то под кроватью, полез в пыльную темноту, чихнул и затих. Ох уж эти кошки, им бы всё потемнее да потеснее!

— Ты как там, нормально? — я поставил кружку на пол и наклонился, поднеся свечу.

Из темноты подкроватного пространства торчал кончик чего-то длинного и тонкого. Я потянул. Предмет за что-то зацепился, зашуршал по камню, но потом поддался, и на свет божий явилась удочка, старое благородное лакированное удилище из клееного бамбука цвета тёмной оливы. Кольца из витой проволоки примотаны шёлковой нитью, рукоять из пробки, потемневшей от рук предыдущего хозяина. Красивая вещь, инструмент, как говорится, с душой. Но… верхнее колено, самое тонкое и гибкое, оказалось сломано, грубо расщеплено вдоль, словно на него наступили сапогом или дёрнули со всей дури. Трещина тянулась сантиметров на десять, волокна бамбука торчали в стороны, как иголки.

— Обидно, хороший инструмент, мастер делал.

Кот вылез из-под кровати весь в пыли, мяукнул и направился на кухню, по пути дёргая задней лапой в попытках сбросить лохмотья паутины.

— Починим, — уверенно сказал я и сделал ещё глоток чудесного напитка. — Рыба сама себя на поймает, верно, Боцман?

Меня не будили ни гул в ушах, ни фантомные боли в спине, просто выспавшийся и полный сил организм сказал «пора». Я лежал, глядя в каменный потолок, и слушал тишину. Конечно, тишина на маяке — понятие особое, мерное шипение волн, крики заблудившихся альбатросов, бьющий по стенам, по ставням и гуляющий по щелям ветер не в счёт. Какое же это забытое чувство проснуться и знать, что день принадлежит только тебе!

Я спустил ноги на холодный пол, поёжился и встал, лениво потянувшись.

— Доброе утро, страна!

Боцман приоткрыл один глаз и коротко мяукнул, мол, кому доброе, а кому и поесть не помешает.

На кухне всё осталось на своих местах. Мешок с зёрнами, главный трофей вчерашнего дня, ожидал в углу. Я зачерпнул горсть гладких зёрен и прикрыл глаза, перебирать их в пальцах было отдельным удовольствием.

Пока кофе медленно заваривался, я успел посетить фонарную и заступить на утреннюю вахту: пройтись ветошью по стёклам галереи, смахнуть пыль с кожуха линзы и проверить Кристалл. Он дремал, едва мерцая тёплым светом. На табло под куполом светящиеся линии и цифры замерли на стабильных отметках, а туман держал дистанцию. Полный порядок! Из кухни донёсся манящий шоколадно-ореховый аромат.

Поставив на стол кружку, я принялся разглядывать вчерашнюю находку.

— Ну что, рыжий, — я посмотрел на кота, который уже сидел на столе, гипнотизируя снасть. — Рыбы хочешь?

Боцман недвусмысленно облизнулся.

— Не горюй, починим.

Разложил на столе старый, но острый нож, моток тонкой медной проволоки, который выудил из ящика с хламом в кладовке, не хватало только клея.

В старой жизни с этим всё просто: пошёл и купил, но здесь магазинов не наблюдалось, хотя, может, я ещё не всё проверил? Сомневаюсь, что есть на планете места, где можно укрыться от ПВЗ Маркетплейса.

Я подошёл к поленнице у печи, куда несколько дней назад, перебирая дрова, отложил несколько смолистых сосновых чурок, они оказались слишком сырыми для топки. Ага, вот они. М-м-м, пахнут хвоей и летом! Теперь им нашлась работа поважнее, как и двум пустым банкам из-под тушёнки. Одну я оставил как есть, а в дне второй проделал ножом небольшое отверстие. Затем наколол сосновые чурки на мелкую пахучую щепу, плотно набил ею банку с дыркой и поставил её на нижнюю, пустую. Сухая перегонка — дедовский метод, видел однажды в «Юном натуралисте», но пробовать не доводилось. Не хухры-мухры, настоящая магия! Вся эта нехитрая пирамида отправилась в самое сердце печи, оставалось только ждать.

Пока занимался очисткой ножа, из печи потянуло густым терпким ароматом. Сначала просто дымом, потом к нему примешался запах горячей хвои и чего-то древнего. Сквозь треск углей пробился долгожданный звук, тихое шипение, словно дерево «плакало» внутри раскалённой банки. Процесс пошёл, это добрый знак. Минут через двадцать, вооружившись щипцами и толстой тряпкой, я осторожно извлёк свою конструкцию из топки. Верхняя банка раскалилась докрасна, а на дне нижней собралась густая и тёмная, как дёготь, смола. Её оказалось немного, с наперсток, но она источала такой мощный, концентрированный запах соснового бора, что на секунду показалось, будто я не на скале посреди океана, а в лесу под Псковом. Этого было более чем достаточно.

— Во-от, — пробормотал я, — теперь полный комплект.

Работа руками — это то, чего мне так не хватало, мелкой моторики. Осторожно зачистил место разлома на удочке, убрав заусенцы. Бамбук был старым, сухим, но довольно крепким, и если сделать всё правильно, ещё послужит. Пока я возился, смола успела перейти из состояния «жидкого золота» к состоянию «тягучей карамели», и стремительно твердела. — Не-ет, подруга, вернись.

Разогрев её над свечой до вязкого состояния, промазал трещину и плотно прижал половинки друг к другу. Теперь самое главное, бандаж. Медная проволока легла на дерево первым витком. Я тянул сильно, чувствуя, как металл слегка врезается в лак, виток к витку, плотно и без зазоров. Пальцы двигались уверенно, скручивая, подтягивая, фиксируя. Конечно, ремонт не заводской, но надёжный, как советский танк.