Лицо капитана вдруг оживилось, в глазах мелькнула искра светлой ностальгии.

— «Садко»? Вы тоже знали Николая Андреевича? Талантливейший человек, доложу я вам! Мы ведь с Корсаковым по Морскому ведомству пересекались, он тогда инспектором музыкантских хоров флота служил. А опера его чудо как хороша! Я ему так прямо и сказал, когда довелось свидеться. Но он человек исключительной скромности, похвалу принимать совершенно не умеет, смущался жутко.

Я замер, переваривая услышанное. Николай Андреевич? Для меня это строгий портрет из школьного кабинета музыки и великая фамилия на театральной афише, классик, исторический монумент, а для человека, стоящего сейчас передо мной, просто старший сослуживец, с которым можно запросто поздороваться за руку и обсудить новую постановку. Вот она, теория пяти рукопожатий в действии, только прошивающая насквозь толщу времени.

— Удивительное дело, — только и смог вымолвить я, искренне покачав головой. — Слышать о таком человеке вот так, вживую, как о добром знакомом… Впечатляет, Евгений Романович.

Егорьев тепло улыбнулся своим воспоминаниям, провёл пальцем по отполированной латунной задвижке окна и снова повернулся ко мне.

— Знаете, Володя, — в его голосе зазвучала глубокая душевная теплота. — Маяк — это ведь не просто башня с огнём, это маяк души. По тому, как человек содержит свой пост в одиночестве, когда над ним нет начальства, сразу видно, чего он стоит, — он внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я повидал много матросов. Иных нужно каждый день в шею гнать, чтобы медь драили, а у вас служба идёт как на линейном корабле перед императорским смотром. Вы, Владимир Иванович, человек обстоятельный, надёжный механизм. На таких людях, признаться, вся Россия-матушка держится, и здесь, в этом… океане, такие люди на вес золота.

Слова капитана легли на душу горячим компрессом. Мне не нужны ни ордена, ни грамоты, и одобрение настоящего профессионала, командира боевого корабля, значило для меня больше, чем любые похвалы в прошлой жизни. Я просто делал то, что должен, но услышать, что это правильно от человека такого калибра дорогого стоило.

— Стараемся, господин капитан первого ранга, — негромко ответил я. — Законы физики и порядка везде одинаковы, что в Москве, что посреди океана.

Егорьев довольно рассмеялся, похлопав меня по плечу.

— Истинно так, братец! Истинно так. Ну, инспекция пройдена на «отлично», а теперь, чует моё сердце, картошечка наша уже подошла. Прошу к столу, смотритель!

Мы начали спускаться обратно на кухню, навстречу густому, сводящему скулы аромату готовой ухи, и я чувствовал, что мы разговариваем уже не просто как гость и хозяин, а как два человека, понимающие друг друга с полуслова.

Зайдя туда, мы обнаружили, что уха поспела. Пар стоял столбом, густой, душистый, перебивающий все тревоги этого странного мира. За окном гудел холодный ветер, с силой ударяясь о каменные стены Маяка, а здесь, у раскаленной печи, было тепло, светло и по-человечески спокойно. Идеальный контраст, от которого еда казалась ещё вкуснее. Горячий наваристый бульон обжигал губы, но оторваться от ухи было решительно невозможно.

Вот это и есть вкус нормальной жизни!

Боцман, получивший свою законную порцию рыбьей обрези, деловито хрустел хрящами, изредка бросая на нас довольные взгляды.

Ели молча, отдавая дань уважения поварскому искусству капитана. Наконец, когда тарелки опустели, а по телу разлилась приятная тяжесть, я решился задать вопрос, который мучил меня с самого начала.

Капитан задумчиво гладил Боцмана, явно чувствуя к животным особую привязанность.

— Евгений Романович, — начал я осторожно, отодвигая пустую миску. — Вы уж простите мне моё любопытство, но… Вы были командиром «Авроры», как же так вышло, что оказались здесь… на «Палладе»?

Лицо Егорьева неуловимо изменилось. Светлая улыбка погасла, плечи под белоснежной рубахой тяжело опустились, в глазах мелькнула тень, тёмная и горькая, как сам океан за окном.

— Цусима, — тихо произнес он одно-единственное слово, в котором прозвучало столько боли, что у меня перехватило дыхание. Капитан помолчал, собираясь с мыслями. — Помню грохот. Японские шестидюймовые фугасы крошили сталь, как яичную скорлупу. Пламя, дым… Мостик не обошло… и темнота.

Он провёл широкой ладонью по лицу, словно стирая копоть давно минувшего боя.

— Я долго не мог поверить, что убит, Владимир Иванович, думал, контузия, лазарет, а потом очнулся здесь один посреди бескрайней серой воды, и вдруг увидел белый парадный силуэт. Сердце так и зашлось, неужто моя «Аврора»? Подошёл ближе, ан нет, «Паллада», сестра моей красавицы.

Егорьев горько усмехнулся и посмотрел в окно.

— Она ведь погибла в Порт-Артуре, Володя, годом раньше нас. Я знал об их горькой судьбе, а когда поднялся на борт и увидел этих ребят здесь, в этом… лимбе, сердце сжалось. Они не понимали, что мертвы, для них время замерло в тот роковой день, просто несли службу, ждали приказов. Я принял их, как родных, а они народ понятливый, русский матрос везде командира признает. Так и ходим теперь, только вот старый кок, Сыромятин, все ещё ворчит порой, скучает по прежнему начальству, консерватор эдакий.