— Помощь не нужна? Немного возьму, — хрипло говорит спутник, и в голосе его слышится что-то неуловимо знакомое. Вблизи он и вовсе — урка уркой, низкий лоб, пристальный прямой взгляд, кепка на бровях, — нет, не встречались, хотя… уж очень что-то в нем до боли знакомо.

— Нет, нет… Я вот… саженцы выкопать…

— Ну-ну… хе-хе… давай-давай, сейчас самое время…

Я поплутал какое-то время среди могил, чтоб сбить с толку странного попутчика, оглядываясь и дико озираясь, — в голове был хаос, сплетение мыслей, смятение чувств, — я не слышал ни музыки, ни твоего голоса, что был для меня как маяк. Я пытался настроиться на тебя, на твою волну, на твою частоту, мне было так одиноко на этом печальном последнем пристанище — без твоего присутствия, без твоего голоса. Ну! Ну же!..

«…Они уехали в Америку, а через двадцать лет (звучит! — опять звучит твой голос!), а через двадцать лет вернулись, уверенные, что о них все давно забыли, но старый муж угадал ее и подал в суд: верните законную жену; однако судья, вникнув в суть дела, принял сторону влюбленных…»

Это только лишнее подтверждение того, что мне открылось.

Ты не умерла. Ты еще не совсем ТАМ. Тебя еще можно вырвать ОТТУДА. Я верну тебя — теплотой, лаской, любовью. Ты будешь моей; ты будешь со мной; только со мной, и только моя, ничья больше; я стану исполнять любые твои прихоти; я сделаюсь твоей обожающей тенью; скажешь — пойду на завод, в мартеновский вредный цех, в рэкетиры, в тот ад вернусь, из которого недавно вырвался с медалькой на груди и трещиной в черепе — чтоб только ты у меня никогда ни в чем не нуждалась; прикажешь — умру… Сейчас вот только разрою, сорву крышку, возьму на руки, прижму к горячему сердцу, покрою поцелуями — лицо, грудь, шею, — только бы никто… только бы никто…

О да, милый, целуй меня страстно!

Это ты… ты мне говоришь? Ты слышишь меня? — не испугался, а приятно удивился, и это придало сил и уверенности. Скорее! Скорее!.. Вот он, вот — пятый сектор! И вот он, угол, а вот рогатая береза, — все, как и объясняла твоя матушка. Только бы никто… Но что это? Что за звуки? В несколько прыжков я приблизился. И что же вижу? Могила разрыта. Женщина в белом платье с рюшечками по плечам лежит на мраморной плите, а знакомая лысая личность наклонилась над ней и бормочет:

— Ну очнись! Открой глазки! Я прошу тебя…

Наш пострел везде поспел! Как всякая чернь, он привык все получать даром. На-ха-ля-ву! Ну, я его сейчас…

Белое платье обильно забрызгано чем-то темным, при зеленоватом свете луны трудно разобрать, что это — вино или кровь. Я перехватываю рукоять лопаты поудобнее и примериваюсь: ну, как того грузина с автоматом, который себе на беду сказал, что все русские рождены рабами, рождены, чтобы только работать, причем на самых грубых и грязных работах… А вот не все!

Тук-тук-ту-ту-тук! — раздается стук костяшек по соседней ограде, и прямо над ухом звучит знакомый хрипловатый голос:

— Что это он? Вроде как кровь сосет, а?

Я вздрогнул — батя? — выпрямился, выронил из рук ставшую тяжелой лопату и — и огласил пустынное кладбище громогласным хохотом. Ха-ха-ха! Слушайте…ха-ха…что за дура…ха-ха…что за дурацкая история… ха-ха…с вампирами и гробокопанием!

Наутро проснулся свежим, бодрым, помолодевшим, с ясной головой и чистым сознанием. То, что происходило со мной в последние дни, показалось хмельным туманом; я словно вышел из запоя или из состояния наркотического криза. Приблизился к окну: город был переполнен уходящим бабьим летом; янтарь и золото заполонили весь мир; природа сочилась медом, как перезревшая дыня; небеса были чисты и сини, как очи херувима. Меня пошатывало, подташнивало, как бывает всегда, когда переберешь, передозируешь, и тем не менее — я радовался; радовался утру, своей бодрости, свежести, разлитой за окном, ясности памяти и вернувшейся силе, а главное тому, что избавился наконец-то от странного помрачения, которое извело меня уже вконец — в зеркало на себя смотреть страшно: кожа да кости; и тем не менее — мне легко и радостно, ведь все хорошие, здоровые вещи — смеются.

Эх, а все-таки курнуть бы еще разок… хоть один разок!

Нынешние бои посвящаются переходу генералиссимуса Суворова через Альпы. Над рингом висит, увеличенная во много раз, визитка знаменитого полководца, на которой изображен собачий бой: светлейший князь Италийский, он же граф Рымникский — был большим поклонником этих боев…

Ты стоишь у самого у ринга, вцепившись пальцами в металлическую сетку, ты ждешь начала боя, боя насмерть, «без пощады», как договорились хозяева бойцов и устроители зрелища, потому тут и входная цена дикая, и ставки непомерные, стоишь, ждешь, кровь пульсирует у тебя в висках, и где-то глубоко-глубоко в тебе звучат чьи-то странные, но как будто знакомые слова, молитва-не молитва, гимн-не гимн: «Ой ты гой еси, мати сыра земля! Не спеленывай меня пеленой своей, не повязывай меня златым поясом, пеленай меня в латы крепкия, на главу надень золотой шелом». Голос этот звучит в тебе, а ты жадно ловишь каждое движение на ринге.

Вот вывели питбулей, старого Цезаря, гран-чемпиона, выигравшего пять боев, и сына его Рекса, просто чемпиона, победителя пока только в трех боях, — оба они рыжего окраса, с тигровыми полосами на ногах и по брюху, фамильные отметины предка их, привезенного когда-то из Италии. Против них, в красном углу, выставляют волка-пятилетка, доставленного из степей, откуда-то из-под Урюпинска.

Бирюк крупный, коренастый, лохматый, с желтыми глазами и бурой грудью (помимо воли вспоминается, что волк по-татарски — «бурэ»), он с достоинством откидывает вперед и в сторону переднюю лапу — ты вдруг понимаешь, что означает этот жест — это знак приветствия; но угрюмые питбули не откликаются на это выражение доброй воли и вежливости. Тогда волк с подвизгом зевает, показывая хорошее расположение духа и заодно демонстрируя четырехсантиметровые сахарные клыки. Питбули на это угрожающе ворчат. После чего волк начинает скрести задними лапами землю, словно бы зарывая помет — это явно означает презрение и вызов. Питбули угрюмо сопят, стоят, растопырив ноги, глядя на волка исподлобья. Похожи они сейчас на коренастых «братков». И ты вдруг видишь не ринг, а арену. Арену, залитую кровью…