Но вскоре отца не стало — он отозвался на охотничью вабу и был застрелен, — жизнь сделалась еще тяжелей. Правда, к ним стал частенько наведываться их дядюшка, материн брат, молодой переярок, который жил неподалеку от логова. Когда был жив старый волк, переярок подобострастно припадал к земле и подставлял в знак покорности под его зубы свою шею. Теперь он выступал гордо и важно — он стал кормильцем. Это тоже был необычный волк, он охотился, кажется, исключительно на лисиц. Каких только лисиц не таскал! Кроме обычных рыжих носил крестовок, с черным крестом на плечах, сиводушек, с белыми манишками, замарашек, с темными пятнами на морде; не бывало разве что черно-бурых. И волчата выжили. Когда он приносил добычу, мать выражала радость: смотрела ему пристально в глаза и повизгивала на одной ноте, а волчата благодарно лизали ему губы.

Носил он и собак. А когда наступила осень, они, подросший выводок, стали охотиться за дворнягами. Выманивали притворным бегством наиболее рьяных псов за околицу, и тут начиналось пиршество. Но лучше и легче всего была охота за гончими: собаки азартные, гонят — лают, аж легкие рвут, до рвоты, до кровавой пены. Волки, ориентируясь по голосу гончака, забегали ему под гон, и мясо само прибегало в волчьи пасти.

Можно считать, что возмужал наш волк на собачьем мясе. Но вскоре местным охотникам надоел этот форменный разбой, они устроили облаву, и в живых остались лишь волчица-мать и наш герой: они перепрыгнули через флажки, первой волчица, за ней он, тогда уже переярок, остальные остановились, повернули назад, и их постреляли. В момент прыжка через флажки и у волчицы, и у переярка самопроизвольно-судорожно освободился кишечник. Потрясение было настолько велико, что они с полкилометра бежали, на ходу выблевывая содержимое желудков. С тех пор собак он не трогал.

На арене между тем вовсю — бой. Сражаются две пары гладиаторов. С одной стороны гопломах в таком же красочном вооружении, как раньше, говорят, выступали самниты, со щитом-скутумом и мирмиллон в шлеме в форме рыбки, босиком, с овальным щитом и прямым мечом; с другой стороны два негра-нубийца, один вооружен как ретиарий, с сеткой, трезубцем и кинжалом, другой вооружен фракийцем, в шлеме с крылышками, с кривым мечом и круглым щитом всадника. Негры, хоть и крупные, мускулистые ребята, на бой, давно известно, жидковаты. Один струсил сразу, и его тут же закололи. Другой, тот что «фракиец», долго бегал вокруг арены, под свист и улюлюканье толпы. Наконец и его достал мирмиллон своим гладиусом. Он упал на песок, отбросил в сторону оружие и поднял черную лоснящуюся руку с выставленным пальцем — просил пощады. Часть зрителей, особенно верхние трибуны, где сидело много женщин и подростков, поднимали пальцы вверх — пусть живет! — и если б они пересилили, то раненого увели бы через «врата выживших», но основная масса богатеев опустила пальцы вниз, — пусть умрет! — трусов и плохих бойцов тут не щадят. Пересилили богачи.

Несчастного поставили на колени, и запыхавшийся, окровавленный гопломах в два удара обезглавил его иззубренным мечом. Подошел служитель в одеянии бога мертвых Харона, нанес ненужные «удары милосердия», проткнул оба тела побежденных мечом, после чего констатировал смерть. Убитых унесли через врата Лабитины, «врата мертвых».

«И славлю я Перуна и Стрибога, которые громами и молоньями повелевают. А Стрибог также и ветрами ярится на земле, — шепчу я, глядя как уволакивают убитых негров с арены. — Чернобог и Мара, вы зачали и произвели на свет демонов и демониц: Мороку, Мора, Черную Немочь, а также дочерей-лихоманок, которые вызывают у людей болезни: Трясею, Глядею, Храпушу, Пухлею, Немею, Глухею, Ломею, Желтею, Дряхлею, Смутницу, Зябуху, Каркушу, — напустите дочерей своих на врагов моих».

Братья готовятся к выходу, косо и недобро посматривая через загородку на меня. А я спешу назвать всех богов, боясь забыть кого-нибудь и тем самым обидеть.

«О Бог Велес! Ты наше Солнце, освещающее поля. Ты и Месяц, и Звездный Пояс. Ты цветущая наша земля. За тобой небесные рати. Ты орла быстрей и крылатей».

И Громовержцу — Богу Перуну, Богу битв и борьбы, я говорю: «Ты, оживляющий явленное, не прекращай моего Колеса вращать». И Числобога поминаю, который дни наши считает; Он говорит числа свои богам, быть ли Дню Сварожьему, быть ли Ночи; сбейся же со счета, говорю, в днях моих!

Предо мной неожиданно распахиваются ворота, и я выскакиваю на арену. Вот они — ощетинились копьями, братья-волкодавы!

Один вооружен как секутор, с легким щитом, мечом-гладиусом и в императорско-гальском бронзовом шлеме «мортефортино» без гребня, а другой — как димахер, в пластинчатом лорике, с двумя кинжалами. На правой руке у старшего не хватает двух фаланг на пальцах, а на левом предпречье у него татуировка из четырех букв — SPQR — знак легионера: когда-то он служил в армии фурьером, но потом за драку и убийство попал в гладиаторы.

Арбитр представляет нас. Меня называет просто — Сармат; говорит, что сражаться я буду с тем вооружением, с которым был пленен. Трибуны взрываются ревом; все жаждут моей крови, все хотят моей смерти. Судья объявляет условия: бой без пощады, то есть до смерти одной из сторон. Предупреждает публику, что об отпустить «стоящими на ногах» не может быть и речи — бой до смерти!

В случае победы Сармата, добавляет арбитр, вместе с ним освобождается еще и рабыня по имени Любава… И вкратце пересказывает нашу с Любавой историю. Цирк вдруг замирает. Все ищут глазами Любаву. Я тоже ищу, кручу головой… Так вот же она — на самых верхних трибунах, — машет мне белым платком.

В цирке повисает звенящая тишина. Слышно, как вьются мухи над лужей крови, засыпанной песком. Я понимаю, зачем рассказал эту историю судья: это острая приправа к обыденному кровавому блюду. Арбитр отходит в сторону. Звучит гонг. Братья кричат: «Ты — мертвый, Сармат!» — и мечут в меня свои копья-пилумы. Копья с треском врубаются в мой щит…

Судья поднимает руку, и вот у тебя на глазах начинается кровавое действо, из-за которого собралось сюда столько народу. Хозяйка дает своим собакам команду: «Гейм!» — и они бросаются на ощетинившегося волка, который уворачивается от них, отщелкиваясь клыками.