Федя в это время как раз сидел на ветке дерева, что стояло неподалёку в стороне от приёмного отделения, и внимательно смотрел на меня, словно ждал команды. Я не стал ему ничего говорить или приказывать вслух, просто представил его задачу образно, где он должен был изловить для меня воробья.

Когда я завершил мысленный приказ, зверёк метнулся в сторону и исчез в кроне. Я видел лишь только мелькание тени в желтеющей листве. Осень потихоньку вступала в свои права, берёзы желтели первыми. Через несколько минут горностай вернулся и положил возле меня уже мёртвого воробья.

— Молодец, — сказал я Феде, глядя на его добычу и решая, что с ней теперь делать.

Тут как бы воробей воробьём, но горностай сделал всё в точности, как я ему мысленно приказал. Зверёк сел на ступеньку возле меня и пристально смотрел мне в глаза, ожидая моей похвалы или следующей команды.

Я ухмыльнулся своим мыслям и отдал приказ горностаю взять воробья, обойти госпиталь сзади, запрыгнуть в форточку ординаторской, бросить воробья на, скорее всего, задремавшего от усталости Василия Анатольевича, а потом сразу уносить оттуда ноги. Главное, чтобы его никто не заметил.

Не прошло и двух секунд, как горностай схватил бездыханную тушку и стрелой унёсся за поворот. Я быстрым шагом двинулся вглубь приёмного отделения, направляясь к ординаторской. Возле двери остановился и прислушался. Сначала и, правда, слышалось знакомое похрапывание Василия Анатольевича, но вскоре храп резко затих, сменившись непонятными звуками. Потом раздался дикий вскрик Василия, почти переходящий на визг. Одновременно с этим раздался ещё более дикий хохот Герасимова. Чуть тише смеялся Олег Валерьевич.

Внезапно дверь в ординаторскую распахнулась, хорошо, что я не стоял слишком близко. Передо мной застыл взъерошенный Василий Анатольевич с максимально расширенными глазами. Он открыл, было, рот, возможно, сначала намереваясь на меня наорать, но вдруг резко осёкся и сделал небольшой шаг назад. Потом он прокашлялся и обратился ко мне относительно спокойным голосом, насколько он мог это сейчас себе позволить.

— Ваш Федя, Иван Владимирович, пытался засунуть мне в рот мёртвого воробья! — напряженным голосом высказал Василий, усиленно пыхтя через расширенные от гнева ноздри. — Это уже полный беспредел! Зачем вы это делаете?

— Позвольте, Василий Анатольевич, — начал я, изобразив невинное и непонимающее лицо. — Почему вы меня в чём-то обвиняете? Вы же видите, где стою я и где только что были вы. Я только подошёл к ординаторской и никак не мог положить вам в рот никаких воробьёв.

— А я не говорю, что вы, это ваш питомец! — срывающимся голосом и, держась из последних сил, выпалил Василий Анатольевич. — Это вы его заставили!

— Вы сильно преувеличиваете мои способности в дрессировке, — усмехнулся я. — Я цирковое не заканчивал.

Василий что-то ещё пробурчал себе под нос, резко развернулся и пошёл в сторону туалета, а я вошёл в ординаторскую. Олег Валерьевич продолжал тихо беззвучно смеяться, потрясая плечами и вытирая слёзы рукой. Анатолий Фёдорович, который к этому моменту замолчал, снова рассмеялся, встал с дивана, подошёл ко мне и крепко пожал руку.

— Передай спасибо своему зверю за такую необычную фантазию, — пытаясь успокоить смех, произнёс Герасимов. — Это было очень весело. Ну раз ты пока здесь и никуда не торопишься, тогда останься с нами пообедать. Уже скоро привезут. Мне кажется, я слышу где-то вдалеке звон тарелок на тележке.

Оба замолчали и, правда, услышали уже знакомое дребезжание.

— Вот, видишь, я не ошибался, — снова улыбнулся Герасимов, вознеся указующий перст к небесам. — Так как?

— Почему бы и нет, — сказал я. — От блюд такой замечательной кухни ни один порядочный аристократ не устоит.

Герасимов усмехнулся, покачал головой и похлопал меня по спине, по доспехам.

— Иди садись.

Когда я сел за обеденный стол ординаторской, снова где-то в глубине души ёкнула ностальгия. Вроде прошло не так много времени, как я переехал в свой особняк и занялся делами рода, а окажется, что прошло уже так долго.

Василий Анатольевич вернулся в ординаторскую как раз, когда буфетчица уже расставляла на столе тарелки. Хмурясь и насупившись, он молча прошёл к своему месту и сел за стол. Буфетчица уехала, и мы дружно придвинули к себе тарелки с рассольником, не забыв его перед этим посолить, ведь по усмотрению диетолога в больничном рассольнике соли не должно содержаться, ибо это белый яд.

Я заметил, что Василий Анатольевич ест как-то дёрганно и напряжённо. Видимо, всё ещё находится под впечатлением от последнего события.