Просто… пропасть.

Я представляю, как университет в панике, студенты шепчутся об ассистентке, которая сбежала с кафедры, Эзра смотрит на мой пустой стул во время лекций.

Было бы ему вообще все равно?

Было бы кому-нибудь?

Или они бы просто продолжили двигаться дальше, будто меня там никогда и не было?

Я могла бы уехать куда угодно.

Куда угодно, только не сюда.

На какой-нибудь далекий остров, где солнце теплое, а ветер пахнет солью и свободой. Я бы растянулась в гамаке, с кокосовым напитком в руке, лед звенел бы о стакан, пока я лениво потягиваю, ни одной обязанности на горизонте. Ни телефонов. Ни сообщений. Ни писем, требующих внимания. Я бы выкинула свой ноутбук в океан, смотрела, как он тонет камнем, и смеялась, пока он исчезает под волнами, унося с собой всю мою ответственность.

Но нет.

Я буду там завтра.

Конечно, буду.

Как всегда. Как по часам. Потому что это то, что я делаю. Потому что они этого ждут. И потому что, несмотря на каждую частичку меня, желающую исчезнуть, я не умею делать иначе.

От этой мысли желудок скручивает.

Бесконечная петля фальшивых улыбок и наигранного энтузиазма — «Ой, посмотри, как усердно ты учишься в школе» — словно я едва держусь на плаву, тону в дедлайнах и чужих ожиданиях.

Вымученная светская беседа, изматывающий фарс притворства, будто я здесь своя. Честно, я бы лучше была погребена под горой учебных заданий, какой бы вымотанной ни была. По крайней мере, там никто не загоняет меня в углы в спорах, в которые я не просилась, притворяясь, что спрашивают мое мнение о политической обстановке, только чтобы усмехнуться, когда я скажу что-то, с чем они не согласны. Будто вера в то, что все люди заслуживают базовых прав, делает меня наивной.

Но приятно помечтать, верно? Просто… исчезнуть на время. Ускользнуть из виду, из досягаемости.

Я стону, прижимая ладони к глазам.

Снег хлещет в лицо, прилипает к ресницам, и я вглядываюсь сквозь стекло офиса CPA (сертифицированный бухгалтер), замечая смутные очертания тускло освещенной рождественской елки в пустом помещении ресепшена. Мягкое свечение огней и мерцающие украшения, кажется, насмехаются над моим положением.

Это последнее, что я вижу, прежде чем кто-то натягивает мне на голову мешок из грубой ткани.

Пахнет землей и потом, застоявшийся запах вызывает тошноту, и я кричу, когда паника пронзает меня, но толстая ткань приглушает голос. Мои руки инстинктивно вцепляются в ткань, отчаянно пытаясь сорвать ее, но их быстро заламывают за спину. Я падаю лицом вниз, ледяной тротуар впивается холодом сквозь одежду, шок лишает дыхания. Холод пробирает до костей, но это ничто по сравнению с ужасом, пульсирующим в жилах.

— Заткнись на хрен, — рычит кто-то, когда я жалко пытаюсь закричать.

Мужчина, потому что, конечно, это мужчина.

Всегда гребаный мужчина.

Я мычу, извиваясь как черт, пытаясь вырваться от него.

— Сам заткнись на хрен, — говорю я ему, хотя не уверена, слышит ли он меня отчетливо сквозь мешок на голове. — Не то чтобы я, блять, орала, если бы ты не пытался сцапать меня с улицы как гребаный псих.

В обычный день я бы, наверное, не нашла в себе сил отчитывать кого-то, кто пытается меня похитить, но сейчас, блять, рождественские каникулы, я слишком устала для этого, и какого, блять, хрена?

Я как раз размышляла о побеге от своей жизни, и это совершенно не то, что я имела в виду.

Мне удается перевернуться на спину, но это ничего не меняет.

Думаю, он этого и добивался; так ему легче подхватить меня и перекинуть через плечо, будто я ничего не вешу.

Я снова кричу, но это как кричать в пустоту — никто не слышит, да и если бы слышали, вряд ли бы это что-то изменило сейчас.

Шум раздвигающейся двери фургона разносится в холодном воздухе, и в моем воображении всплывает картинка: белый фургон с затемненными стеклами, а на боку — что-то дурацкое, например, «Бесплатные леденцы». Сама мысль об этом кажется такой абсурдной, что я чуть не смеюсь вслух.

Я точно схожу с ума.

Он грубо хватает меня, пальцы впиваются в бока, и прежде чем я успеваю оказать хоть какое-то сопротивление, он швыряет меня в фургон, будто я мешок с мусором.

Я с силой ударяюсь о металлический пол, и воздух вышибает из легких.

Я уже чувствую, как по всему телу от удара расплываются синяки.

Дверь захлопывается с такой окончательностью, что новая волна паники пронзает меня, и я пытаюсь вскочить, но времени нет. Звук его ботинок, стучащих по асфальту, затихает по мере того, как он обходит фургон спереди, и я слышу слабый скрип открывающейся водительской двери. А затем двигатель оживает с ревом, вибрация разносится по всему фургону и проникает глубоко в меня.

Когда он выезжает на дорогу, резкое движение отправляет меня в скольжение по скользкому полу, и я с глухим стуком врезаюсь в стену.

Пульс стучит в ушах, мысли мечутся в разные стороны. Я не знаю, кто он, что ему нужно, куда он меня везет, но одно можно сказать наверняка: это будет худший гребаный рождественский отпуск в моей жизни.

ЖЕНЩИНА, ИСТЕКАЮЩАЯ КРОВЬЮ НА КОВРЕ МОЕГО ОФИСА

ЭЗРА

За моим окном город тих, его ритм медленен и привычен. Где-то на улице мигает свет на крыльце, и вдалеке собака лает один раз и затихает. Большинство окон уже темны — люди погрузились в свои жизни, свои рутины, свои маленькие обязательства, в которые они убедили себя, что выбрали их сами. Интересно, каково это.