Джек приподнимает бровь, явно не впечатленный.

— Как насчет сырной тарелки с фруктами и крекерами, чтобы впитать часть алкоголя, и вы двое не чувствовали себя отвратительно завтра утром?

Мы стонем, вяло протестуя, что мы в порядке, но он все равно исчезает на кухне и возвращается через несколько минут с подносом, как какой-то ответственный взрослый.

И, конечно, мы съедаем каждую крошку.

В конце концов, Джек помогает нам обеим подняться, его твердые руки удерживают нас от падения, когда ноги грозят подкоситься. Он совершенно невозмутим — это просто то, что он делает, входя в роль заботливого опекуна так естественно. Никакого раздражения, никаких подколок, только тихое терпение.

Я слегка опираюсь на него, пока мы шаркаем к спальне, мое тело чувствует себя легким, почти невесомым, будто я плыву, а не иду. Вино гудит в венах, делая все туманным и теплым.

Я сильно моргаю, мир слегка покачивается, и внезапно в голову вклинивается мысль, неожиданная и незваная.

Хотелось бы мне иметь кого-то, кто был бы так же уверен, кто появлялся бы, оставался и делал бы любовь ощущением легкости, а не мимолетности.

Но каждый раз, когда я пытаюсь добиться чего-то настоящего, я получаю мужчин, которые хотят только поверхностного. Быструю интрижку. Что-то случайное, что захватывает в моменте, но оставляет чувство пустоты, когда заканчивается.

Может, это все, чего я когда-либо действительно хотела.

Но... я не знаю. В последнее время кажется, что чего-то не хватает, будто я перерастаю ту версию себя, которую всегда устраивало все случайное.

Прежде чем я успеваю полностью осознать эту мысль, Куинн наклоняется и чмокает меня в лоб небрежным, полным нежности поцелуем, пока Джек укладывает нас обеих в их кровать. Мои конечности тяжелы, мысли плывут, но я успеваю заметить последнее, что мне нужно увидеть, прежде чем сон заберет меня — Джек убирает волосы Куинн за ухо, нежно целует ее, будто это инстинкт, будто он не мог бы не сделать этого, даже если б попытался.

Он смотрит на нее с нежностью, для которой у меня нет слов, и на мгновение его обручальное кольцо поблескивает в тусклом свете, приковывая мой взгляд, как тихое обещание.

Что-то внутри меня сжимается.

Да... я бы не отказалась от такого.

— Спокойной ночи, Круз, — бормочет Куинн, ее голос уже уплывает в сон.

Я позволяю темноте забрать меня, мысли путаются, сердце чувствует себя одновременно полным и пустым.

ЭТО ВСЕГДА ГРЕБАНЫЙ МУЖЧИНА

КРУЗ

Мои колени с чудовищной силой ударяются о тротуар, удар отдается в позвоночнике, зубы сцепляются с такой силой, что кажется, вот-вот треснут. Шершавый бетон легко разрывает колготки, ткань поддается, а кожа под ней раздирается. Жгучая боль вспыхивает в ногах, острая и мгновенная, будто по открытой ране провели огнем.

Можно подумать, после того как я поскользнулась на льду три раза за один только этот сезон, я наконец поумнею и обзаведусь нормальной обувью. Но правда в том, что я понятия не имею, какая обувь вообще способна это предотвратить. Протектор? Особая подошва? Какая-нибудь магическая технология от скольжения? Без понятия. Поэтому вместо того, чтобы разобраться в этом, как ответственный взрослый человек, я придерживаюсь того, что знаю — красота важнее практичности. И, как и следовало ожидать, собственное тщеславие продолжает быть моей ахиллесовой пятой.

Уже почти полночь, а я все еще в трех кварталах от своей квартиры и проклинаю каждое жизненное решение, которое привело меня к этому моменту. Холод просачивается сквозь рваные колготки, когда я поднимаю взгляд на знакомые горчично-желтые буквы на стеклянной двери, мимо которой прохожу каждое утро по пути на работу: «Sylas Financial Solutions», Рэй Сайлас, CPA.

Рэю стоило бы посыпать свой чертов тротуар солью.

Сцепив зубы, я стону и пытаюсь подняться, но от этого движения острый жар пронзает ладони. По ним размазывается кровь, мелкие осколки гравия впились в саднящую кожу — болезненный сувенир от моей неразумной попытки заняться зимним фитнесом.

Потому что, будем честны, фитнес никогда не был моей страстью. Проходить лишние несколько кварталов каждый день, может, и терпимо на свежем осеннем воздухе, но в разгар зимы? Это просто катастрофа, ждущая своего часа. Ну, и… вот я здесь.

Я все еще чувствую себя обессиленной спустя несколько дней после Рождества, словно сам праздник высосал последние остатки энергии из моего тела. Каникулы должны были стать передышкой, возможностью перевести дух после хаоса экзаменов, но, как ни странно, дом измотал меня еще сильнее. Моя семья, верная себе, превратила этот сезон в полноценную постановку — кричаще-экстравагантные украшения, многоэтапные обеды, требующие операции на военном уровне, традиции, нагроможденные одна на другую до такой степени, что они казались удушающими. Я пыталась не отставать, правда, старалась. Но с каждой проходящей секундой чувствовала, как увядаю, сжимаюсь и ухожу на задний план, как елочная игрушка, которую никто не помнит, как вешал.

И даже когда я физически была там, меня там не было по-настоящему.

Эзра все время маячил у меня в голове, проскальзывая в каждую спокойную минуту, как призрак, от которого невозможно избавиться. Незваный, непоколебимый — всегда рядом.

Я заворачивала подарки наполовину, путаясь в лентах и скотче, и вдруг накрывало — как его голос смягчался, произнося мое имя. И вот я уже совсем в другом месте, потерянная в воспоминаниях, забыв о подарке в руках.

Или сидела за обеденным столом, отключаясь от перекрывающих друг друга голосов, звона столовых приборов, обычного хаоса семейной болтовни. Мысли уплывали, ускользали от шума, возвращаясь к тому, как он смотрел на меня в последнюю нашу встречу. К той невысказанной искре в его глазах, тому, как она оседала глубоко внутри. К боли, с которой я не знала, что делать.