Сейчас, по прошествии лет ему казалось это смешным. Какой смысл в идеальном строевом шаге, если в реальном бою тебе нужно уметь совершенно иное — быстро упасть в грязь или переползти поле под вражеским огнём и не уссаться при звуке летящей мины? Срочники для Корнева были чем-то вроде расходного материала в этой огромной, работающей со скрипом и скрежетом машине. Эти дети, которых выдернули из тёплых квартир, оторвали от маминых борщей и компьютерных игрушек для того, чтобы на год засунуть в ад цвета хаки. Эти молодые парни ещё не поняли, куда попали, поэтому пугались криков сержанта, боялись получить наряд вне очереди и тряслись перед каждой проверкой.

Алексей взглядом выхватил из строя одного парнишку. Пухлый и неуклюжий, на носу очки с перемотанной синей изолентой дужкой. Пухляш хронически не попадал в такт, поэтому семенил коротенькими ножками, при этом очень комично задирая подбородок. Сержант уже дважды подлетал к нему, орал, брызжа слюной и обещал все кары небесные. Парнишка, слушая крики сержанта только лишь бледнел и согласно кивал головой, но на следующем же круге снова сбивался с ритма.

— Сломают пацана, — мельком подумал Корнев. — Или сам сломается. В СОЧ уйдёт или мамка с комитетом солдатских матерей приедет вытаскивать из цепких армейских лап своего сладкого пирожочка…

Жалости не было — вместо неё была сухая и циничная констатация факта. Армия не делает из мальчиков мужчин — это миф для дурачков. Армия просто снимает стружку. Тех, кто покрепче, обтачивает до состояния приемлемого инструмента. Тех, кто сделан из мягкого дерева, ломает пополам и выбрасывает на помойку за ненадобностью.

Корнев отвернулся от окна. Надоело это зрелище. Маршируют… ну и пусть маршируют. У него есть свои заботы. Его разведрота в этом цирке на плацу участия не принимала — у его бойцов сегодня по плану тактика на полигоне, а это означает, что пацанов ждёт грязь, пот и отработка штурма здания. При выполнении такой задачи нет места красивому строевому шагу. Вместо этого необходимы только инстинкты, рефлексы и мышечная память.

Вот что было тем самым зелёным болотом военного городка — вязкая, засасывающая в свою воронку рутина. Сегодня ты учишь срочника ходить строем, завтра он увольняется, взамен него приходит новый. И всё начинается заново. Всё будто идёт по кругу — бесконечно вращающееся колесо Сансары цвета хаки.

Барон провел рукой по короткому ёжику волос. Никаких потрясений, всё стабильно. Стабильно хреново, но хотя бы привычно. Корнев знал каждый куст на территории, каждую трещину на плацу, понимал любую интонацию в голосе комбрига. И эта незатейливая предсказуемость давала иллюзию безопасности. Ты точно знаешь, что будет завтра, через неделю, через месяц. Всё идёт своим чередом — зимний период обучения, летний период обучения, итоговая проверка. И так до самой пенсии. Ну, или пока печень не откажет.

Пожалуй, впервые за долгое время Лёха поймал себя на мысли, что он смирился. Смирился с тем, что останется здесь навсегда, среди этих панельных коробок, и в итоге превратится в такого же пузатого и вечно орущего майора, каким был их нынешний начальник штаба.

Старлей вернулся за стол. Мысли мыслями, а рапорт о пропаже мыла сам себя не напишет. Необходимо было придумать какую-нибудь правдоподобную историю, чтобы потом была возможность списать эти злосчастные три ящика мыла. Например, крысы съели. Мутировавшие сибирские крысы, страдающие острым дефицитом щелочи в организме. А что? Для штабных крючкотворов покатит. Они там в своих кабинетах и не в такую дичь верят…

Вечер опустился на гарнизон так же тихо и незаметно, как и всегда — просто серая хмарь за окном стала на пару тонов темнее, превратившись в непроглядную чернильную слякоть. На плацу зажглись редкие фонари, они отбрасывали жёлтый свет на мокрый асфальт, выхватывая из темноты многочисленные трещины.

Вернувшись из части в свою комнату в общаге, Корнев разобрал автомат Калашникова, разложил его части на столе рядом с уже приготовленными для чистки маслёнкой и ветошью. Корнев методично, с какой-то медитативной отстранённостью, чистил газовый поршень. Чистка оружия всегда успокаивала — металл не врёт, не пишет рапорты, не требует объяснительных. Автомат либо работает, либо его клинит — всё по-честному.

В дверь гулко постучали. Не дожидаясь ответа, ручка дернулась вниз, и на пороге возник капитан Зимин, командир первой роты. Морда как всегда красная, а глаза блестят специфическим алкогольным энтузиазмом.

— Барон! Здорово, бродяга! — рявкнул Зимин и облокотился на дверной косяк. — Мы там у Сани в седьмой комнате поляну накрыли. Сегодня день связиста вроде как… Короче, повод отметить есть. Давай, не задерживайся и подтягивайся. Закуска отменная: сало, солёные огурчики, всё как у людей.

Корнев не прервал своего занятия. Он тщательно протёр ветошью затворную раму и внимательно осмотрел её после этого, выискивая пятнышки нагара.

— Я пас, Серега, — спокойным и совершенно лишённым каких-либо эмоций голосом ответил он.

— Да брось ты! — Зимин махнул рукой, — Что ты всё время один, как сыч, сидишь в своей конуре? Давай с нами, пятница же! Комбат уехал, гуляем. Расслабься, выпей с пацанами, а то скоро мхом зарастёшь тут вместе со своими железяками.

Лёха наконец поднял взгляд. Взгляд его серых колючих глаз прошёл сквозь капитана так, словно того вообще не существовало. И в этом его взгляде не было никакого раздражения и ни грамма злости, только абсолютный холод. Сейчас у старшего лейтенанта был тот самый взгляд, за который его называли «отмороженным». При нём самом, естественно, никто Корнева так не называл, но между собой многие использовали именно это слово.