Свиток, который разворачивает Амара, в тысячу раз тоньше, чем манускрипт из дома ее отца, но ее переполняют глубокие чувства.

— Какую часть ты предпочитаешь? — спрашивает она.

— Читай с начала, — сухо говорит Плиний. — Я обычно полагаю этот подход самым рациональным.

Амара начинает читать. Этот текст более полный, чем тот, что был у ее отца, но фразы и их порядок ей знакомы. Она словно повторяет молитву, обращенную ко всему, что когда-то было ей дорого. Через несколько минут Плиний перестает делать заметки и останавливает ее.

— Вернись немного назад, — произносит он. — Всего на пару строк.

Амара повинуется, и он удовлетворенно кивает. Еще несколько часов она читает без перерыва, изредка отвлекаясь, лишь чтобы сделать глоток воды, принесенной усердным Секундом. Наконец наступает пора ужинать.

— У тебя музыкальный голос, — замечает Плиний. — Не слишком надоедливый. Я вижу, почему твой отец находил тебя полезной. Я не могу подолгу слушать голоса большинства женщин, но твой меня вполне устраивает.

— Ты позволишь мне для тебя спеть? — спрашивает она.

— Пожалуй, я не из тех, к кому стоит обращать любовные песни Сапфо, — говорит он с доброй насмешкой в голосе.

— Я и не собиралась, — отвечает она. — Когда-то я пела родителям о встрече Навсикаи с Одиссеем и подумала, что эта песня может понравиться и тебе.

— Что ж, сделай одолжение, — соглашается он больше из вежливости, чем из желания.

Амара и Плиний вдвоем ужинают в саду, не посчитав нужным переходить в столовую. Он спрашивает ее мнение об «Аргонавтике» и описанной Аполлонием любви Ясона и Медеи. Амара радуется, что успела прочесть достаточно для поддержания беседы. После еды один из рабов приносит ей лиру, и она играет адмиралу мелодию, напоминающую ей о детстве и ласковых взглядах родителей.

Закончив, она выжидающе поглядывает на Плиния с надеждой, что ей удалось доставить ему удовольствие, но видит на его лице лишь глубокую печаль.

— Твои родители оказали тебе плохую услугу, Амара, — говорит он. — Ты чудесная девушка. Они должны были позаботиться о твоем приданом.

— Пожалуйста, — произносит она. — Они оба мертвы. Я не могу думать о них плохо.

Плиний согласно кивает.

— Понимаю. Прости.

Когда в саду становится слишком темно и прохладно, они возвращаются в спальню Плиния. В комнате разбросано еще больше свитков, чем утром.

— Ах да, совсем забыл, — говорит он, показывая на стопку женской одежды. — Я велел найти тебе более подходящие вещи.

— Спасибо, — благодарит она, борясь с искушением сразу же их рассмотреть. — Я надену это завтра. Ты очень добр.

Он наблюдает, как она обнажается, с тем же пристальным вниманием, с каким смотрел не нее утром. Амара надеется, что он хочет ее и не станет отвергать ее ласки этим вечером. Она понимает, что влюблена не в Плиния, а в сады, во всю его красивую жизнь, но может сосредоточить свое желание лишь на нем самом. Вопреки всем ее усилиям соблазнить его раздеванием, он не присоединяется к ней в кровати, а снова садится за работу.

— Могу я тебе почитать? — спрашивает она.

— Ты, должно быть, устала, — отвечает он. — Я не ожидаю, что ты станешь проводить все ночи за чтением.

— Пожалуйста, — произносит она. — Мне бы самой этого хотелось.

После секундного колебания он протягивает ей свиток.

— Отсюда, — говорит он, указав ей строку большим пальцем.

На сей раз Секунд не появляется, чтобы принести Амаре стакан воды, а трактат о растениях ей незнаком. Хуже того, почерк писца почти неразборчив. Несколько раз, запнувшись на очередном предложении, она слышит нетерпеливое цоканье Плиния, но продолжает читать, пока ей не начинает казаться, что она вот-вот потеряет голос или уснет от изнеможения. Наконец он удовлетворяется услышанным и начинает готовиться ко сну.

— Вижу, что мы оба предпочитаем бодрствовать как можно дольше, — говорит он. — Сон всегда кажется мне подобием смерти.

Когда Плиний ложится рядом с ней, она придвигается поближе, надеясь, что он ее обнимет, но этого не происходит.

— Я никогда прежде не слышал имени Амара, — говорит он, лежа лицом к ней в темноте. — Полагаю, это не твое настоящее имя.

— Его дал мне хозяин, — отвечает она, и при упоминании Феликса к ее сердцу подступает холод. — Он сказал, что в нем смешались любовь и горечь.

— Да, amare, amarum, — говорит Плиний. — Довольно поэтично для сутенера.

Как и прошлой ночью, Плиний кладет ладонь на ложбинку ее талии, и Амара начинает бояться, что он уснет. Она подается к нему, чтобы его рука соскользнула ей на поясницу, и приникает к нему поцелуем. Губы Плиния все так же сухи и неподвижны. Она снова целует его, пытаясь представить на его месте страстного Менандра, но он мягко отталкивает ее.

— Я просто хочу тебе угодить.

Она бессчетное количество раз повторяла эту заученную фразу клиентам, но сейчас в ее голосе звучит униженная мольба.