Хиндли поспешно покинул райские кущи у камина, схватил одного из нас за шиворот, другого за руку и отволок на кухню, где Джозеф объявил, что за нами непременно явится «старый Ник» [то есть сам дьявол] и заберет; мы его поджидали, забившись по углам. Я взяла с полки эту книжку и чернильницу, приоткрыла входную дверь, впустив немного света, и выкроила двадцать минут, чтобы все записать, но мой товарищ нетерпелив и предлагает сбежать на болота, укрывшись плащом молочницы. Славное предложение: старый ворчун придет и увидит, что его пророчество сбылось! А дождь нам не страшен: какая разница, где мерзнуть – здесь тоже холодно и сыро».

* * *

Полагаю, Кэтрин удалось исполнить свой замысел, потому что следующая запись уже о другом: она проливает слезы.

«Я даже не подозревала, что Хиндли способен заставить меня так плакать! – написала она. – Голова просто раскалывается, я не в силах поднять ее с подушки и все же не могу сдаться! Бедный Хитклиф! Хиндли называет его проходимцем и не пускает сидеть с нами за столом, запрещает мне с ним играть и грозится вышвырнуть его из дома, если мы ослушаемся.

Хиндли винит отца (да как он смеет?!), что давал Х. слишком много свободы, и клянется, что поставит его на место…»

* * *

Я начал сонно клевать носом над поблекшей страницей, переводя взгляд с рукописного текста на печатный. Заголовок, набранный красным шрифтом, гласил: «Семижды семьдесят раз и Первый из Семидесяти первых. Благочестивая речь, произнесенная преподобным Джабезом Брендерхэмом в часовне Гиммерден-Саф». В полузабытьи я силился угадать, о чем Джабез Брендерхэм поведает пастве, склонился на подушки и заснул. Вот вам и последствия скверного чая и скверного настроения! С чего бы еще мне так страдать? Отродясь не припомню столь кошмарной ночи!

Сон пришел прежде, чем я перестал осознавать себя. Мне привиделось, что наступило утро, и я шагаю домой в сопровождении Джозефа. Дорогу засыпало снегом на добрый ярд, и по пути старик постоянно донимал меня упреками в том, что я не захватил с собой посох пилигрима, грозился, что без оного попасть домой не удастся, и хвастливо помахивал увесистой дубинкой, которая, как я понял, и есть тот самый посох. Я усомнился, что без подобного оружия мне заказан вход в собственное жилище, и тут до меня дошло: мы направляемся вовсе не туда, а на проповедь знаменитого Джабеза Брендерхэма из книги «Семижды семьдесят раз», и либо Джозеф, либо проповедник, либо я совершили «Первый из семидесяти первых», посему подлежим публичному обличению и отлучению от церкви.

Мы подошли к церкви. Я и в самом деле проходил мимо нее два или три раза. Она лежит в лощине меж двух холмов на небольшом возвышении среди болотца, чья торфяная влага, по слухам, весьма способствует мумифицированию погребенных там трупов. Крыша пока держится, но поскольку на содержание пастора отводится всего двадцать фунтов в год и домик с двумя комнатами, которые того и гляди превратятся в одну, никакой священнослужитель не спешит брать на себя обязанности местного духовного пастыря, особенно учитывая прижимистость здешних прихожан, скорее готовых заставить его голодать, нежели увеличить ему прожиточный минимум хоть на пенни. Впрочем, в моем сне Джабеза окружала многочисленная и внимательная паства, и он читал проповедь – не приведи Господь услышать такую наяву! – состоявшую из четырехсот девяноста частей, причем каждая продолжительностью с обычное пастырское послание с амвона и посвящена отдельному греху! Где он их столько отыскал – ума не приложу! Он толковал фразу из Евангелия на свой лад и полагал, что братья во Христе грешат всякий раз по-разному. Прегрешения принимали у него весьма причудливые формы, о которых я прежде и не догадывался.

Как же я утомился! Как я корчился, зевал, клевал носом и стряхивал дремоту! Как я себя щипал, тер глаза, вставал и садился вновь, подталкивал Джозефа локтем, вопрошая, когда же это закончится! Мне пришлось выслушать все до конца; наконец, проповедник добрался до «Первого из Семидесяти первых». И в сей критический момент на меня внезапно снизошло вдохновение: я поднялся и объявил Джабеза Брендерхэма страшным грешником, коему нет прощения!

– Сэр! – воскликнул я. – Сидя в сих четырех стенах я вытерпел и простил четыреста девяносто частей вашей речи. Семижды семьдесят раз я надевал шляпу, собираясь уйти, семижды семьдесят раз вы зачем-то вынуждали меня остаться. Собратья-мученики, хватайте его! Тащите с амвона, рвите в клочья, чтобы и духу его тут не было!

– Ты еси муж, сотворивший сие! – вскричал Джабез после внушительной паузы, склонившись над своей опорой. – Семижды семьдесят раз искажал ты лик свой зевотой, семижды семьдесят раз советовался я со своей душой – сие слабость человеческая, значит, сие прегрешение можно простить! Но вот настал черед первого из семидесяти первых… Братья, вершите же над ним суд писанный! Таковой чести удостоены все Его праведники!

С этими словами собравшиеся воздели посохи, окружили меня всей толпой, и я, не имея оружия, чтобы защититься, начал бороться с Джозефом, ближайшим и самым яростным противником, надеясь завладеть его дубинкой. При таком стечении народа замахи, нацеленные на меня, неизбежно падали на соседние головы. Вскоре церковь огласили звуки мощных ударов: прихожане схватились друг с другом, а Брендерхэм, не желая оставаться без дела, изливал свое рвение, громко стуча по доскам кафедры, те отзывались столь же энергично и наконец, к моему бесконечному облегчению, пробудили меня ото сна. Что же вызвало такую ужасную сумятицу? Что сыграло роль Джабеза в моем сне? Всего лишь еловая ветка, под порывом ветра прильнувшая к оконной раме и застучавшая сухими шишками по стеклу! Я недоверчиво прислушался, обнаружил нарушителя спокойствия, затем отвернулся, задремал и вновь увидел сон, причем еще менее приятный, чем первый, если такое вообще возможно.

На этот раз я помнил, что лежу в дубовом шкафу, отчетливо слышал порывы ветра и шелест снега; слышал дразнящий стук еловой ветки и помнил о его истинной причине, однако он раздражал меня столь сильно, что я решил с ним разделаться. Вроде бы я попробовал открыть створку, только вот крючок оказался припаян к кольцу – обстоятельство, которое я помнил наяву, но позабыл во сне. «Я с тобой покончу!» – прошептал я, разбивая кулаком стекло и пытаясь схватить назойливую ветку, и вдруг вместо нее вцепился в чьи-то ледяные пальчики!