Чтобы загладить неловкое положение, Ганс подошел к мольберту и снова принялся за работу. Деронда стоял неподвижно, признавая свое заблуждение, но в то же время сознавая, что отвращение к тому, чтобы Майра принял образ легкомысленной Береники, ничуть не ослабло. Он испытывал крайнее недовольство как собой, так и Гансом, однако умение сохранять спокойствие всегда помогало ему в минуты неловкости. Продолжая работать, Ганс снова заговорил:

– Но даже если предположить, что публика проявит внимание к моим картинам, все равно я считаю твое возражение несправедливым. Каждый заслуживающий внимания художник как можно чаще изображает лицо, которым искренне восхищается. Часть его души переходит на полотно. То, что он ненавидит, изображает в карикатуре; то, перед чем преклоняется, – в священной, героической фигуре. Если человек способен тысячу раз изобразить любимую женщину в образе Стеллы Марис [53] , чтобы вселить мужество в тысячи моряков, тем больше ей чести. Разве это не лучше, чем представить нечто нескромное, но названное почитаемым именем?

– Если посмотреть, что творится в мире, то можно найти возражение на каждый твой аргумент. Однако таким способом не удастся решить ни одного нравственного вопроса, – категорично парировал Деронда. – Даже согласившись со всеми твоими общими рассуждениями, я имею право настаивать, чтобы ты не использовал лицо Майры в качестве модели для Береники. Я был не прав, когда говорил, что публика увидит ее в твоих картинах… – Деронда на миг задумался. – И все-таки, даже если ты не собираешься выставлять эти картины, существуют веские основания отказаться от твоего замысла. Не забывай, что сейчас положение Майры крайне шатко. До тех пор, пока девушка не приобретет относительную независимость, с ней надо обращаться так же бережно, как с вазой из венецианского стекла, чтобы не вырвать ее из безопасного места, где она сейчас отдыхает душой. Ты абсолютно уверен в собственном благоразумии? Прости, Ганс. Я ее нашел, а потому должен оберегать. Понимаешь?

– Вполне, – ответил Ганс, изобразив добродушную улыбку. – Ты совершенно справедливо считаешь, что мне на роду написано разбить все встретившееся по пути стекло, а заодно и собственную голову. Совершенно справедливо. С того самого момента, как я имел неосторожность появиться на свет, все, к чему лежала моя душа, непременно доставляло неприятности или мне самому, или кому-нибудь другому. Любое мое увлечение каким-то образом создает затруднительную ситуацию. Последний пример – занятия живописью. Из этой истории я буду выпутываться всю жизнь. Сейчас тебе кажется, что я устрою катастрофу дома. Ничего подобного. Нет. Я повзрослел и поумнел. Ты считаешь, что я по уши влюблен в Майру? Так оно и есть. Но ты также думаешь, что я буду кричать, дергаться и все испорчу. И вот здесь ты глубоко ошибаешься. Я преобразился. Спроси матушку.

– Значит, ты не считаешь глупостью безнадежную любовь? – заметил Деронда.

– Я не склонен называть свою любовь безнадежной, – возразил Ганс с вызывающим хладнокровием.

– Мой дорогой друг, ты собственными руками готовишь себе страдания, – решительно заявил Деронда. – Она не выйдет замуж за христианина, даже если полюбит. Ты наверняка слышал, как она говорит о своем народе и своей религии?

– Это не может продолжаться долго, – уверенно возразил Ганс. – Она не встретит ни одного приличного еврея. Каждый мужчина этой национальности невыносимо пронырлив.

– Майра может вернуться в семью, о чем мечтает. Возможно, ее мать и брат – правоверные евреи.

– Если она захочет, я приму иудаизм. – Ганс пожал плечами и рассмеялся.

– Не говори глупости! Мне показалось, что ты испытываешь глубокое чувство, – рассердился Деронда.

– Так и есть. Тебе это чувство кажется безнадежным, а мне нет.

– Я ничего не знаю и не в состоянии объяснить, что происходит, но будет странно, если ты найдешь в чувствах Майры к тебе поддержку своим романтическим надеждам. – Деронда понимал, что говорит чересчур высокомерно.

– Я строю романтические надежды не на чувствах женщины, – заявил Ганс, упрямо стараясь говорить тем веселее, чем мрачнее становился его собеседник, – а на науке и философии. Природа создала Майру, чтобы она полюбила меня. Этого требует слияние наций. Этого требует исправление человеческого безобразия. А взаимное притяжение противоположностей это подтверждает. Я представляю собой полную противоположность Майре: белобрысый христианин, не способный чисто спеть и пары нот. Кто сможет со мной соперничать?

– Теперь понятно. Ты просто насмешничаешь, глумишься, а на самом деле не веришь ни единому своему слову, – с огромным облегчением проговорил Деронда, положив руку на плечо друга. – А я, как последний дурак, верю и отвечаю серьезно.

– Честное слово, все сказанное – чистая правда, – возразил Ганс, в свою очередь положив руку на плечо Деронды, так что их взгляды встретились. – Сейчас я как на исповеди. Я хотел тебе признаться сразу, как только ты вернешься. Матушка говорит, что ты опекун Майры, и считает себя в ответе за все, что может случиться с ней в нашем доме. Да, я люблю мисс Лапидот, поклоняюсь ей, но никогда не впаду в отчаяние и непременно стану достойным ее ответного чувства.

– Дорогой, это невозможно, – быстро проговорил Деронда.

– Я уже сказал, что готов стараться.

– Все равно ты не сможешь исполнить свое намерение, Ганс. Ты ведь столько раз решался помогать матери и сестрам.

– Ты имеешь право меня упрекнуть, старина, – мягко отозвался Мейрик.

– Возможно, я неблагороден, – продолжил Деронда без тени извинения, – но вряд ли стоит называть неблагородным желание предупредить, что ты питаешь безумные, безосновательные надежды.

– Но кто же пострадает, кроме меня самого? – высокомерно осведомился Ганс. – Я не собираюсь ничего ей говорить, пока не почувствую уверенности в положительном ответе. Нет, я лучше испытаю шанс здесь и проиграю, чем одержу несомненную победу где-нибудь еще. И я вовсе не собираюсь глотать яд отчаяния, хотя ты упорно суешь его мне в рот. Я отказываюсь от вина, так позволь мне немного опьянеть хотя бы от надежды и тщеславия.