В попытке дружеского увещевания тон Лаша становился все более и более елейным; он почти забыл о той опасности, которой подвергался в азартной игре убеждения. Когда же он наконец умолк, Грандкорт вынул изо рта сигару и, поправляя кончиками пальцев золотую фольгу, произнес:

– Я и раньше знал, что ты имеешь возражения против моей женитьбы на мисс Харлет, но никогда не считал их весомой причиной этого не делать.

– Я на это и не рассчитывал, – сухо возразил Лаш. – Осмелюсь думать, что одна из причин – учитывая весь ваш опыт – заключается в том, что вы готовы выступить в нелепой роли героя баллады и оказаться в самом нелепом положении. И все ради чего? Вы не могли принять решение раньше. Не может быть, чтобы мисс Харлет вызвала у вас глубокое чувство. А судя по сплетням, которые вы слышали в Лебронне, можно представить, на какие выходки она способна. И все-таки я хочу донести до вашего сознания главное: никакие сомнения и колебания более невозможны.

– Великолепно, – ответил Грандкорт, глядя на Лаша в упор. – Я и не намерен сомневаться и колебаться. Полагаю, тебе это неприятно, но если думаешь, что твое мнение что-то для меня значат, то колоссально заблуждаешься.

– Что ж… – проговорил Лаш, встав и засунув руки в карманы. Сейчас им руководила скрытая злость. – Если решение принято, отлично! Но есть еще один аспект. Все это время я говорил, исходя из предположения, что мисс Харлет непременно примет предложение, поскольку нужда не оставляет ей выбора, но совершенно не уверен, что на эту молодую леди можно положиться. Мне она кажется абсолютно непредсказуемой. Вероятно, у нее были веские причины сбежать в Лебронн.

Лаш сделал пару шагов и остановился почти напротив патрона, не опасаясь возможных последствий, поскольку сознавал собственную незаменимость. Он предвидел, что, едва войдя в дом, мисс Харлет первым делом избавится от него, и решился на открытую ссору, уверенный, что хозяин рано или поздно его вернет.

– У нее были веские причины сбежать в Лебронн, – повторил Лаш более значительно.

– Я знал это и без тебя, – заметил Грандкорт с презрительной иронией.

– Да, но вам неизвестны эти причины.

– А тебе, очевидно, известны, – усмехнулся Грандкорт, не выдавая своего интереса.

– Да, известны. И вам тоже полезно узнать, чтобы вы могли судить о своем влиянии на нее, если она все-таки примет ваше предложение, хотя я в этом сомневаюсь. Так вот, мисс Харлет встретилась с Лидией в Карделл-Чейсе и услышала всю вашу историю.

Грандкорт молча курил. И молчание это продолжалось долго, но Лаш не спешил уходить, не увидев результатов своего дерзкого шага. Он ожидал, что патрон обвинит его в интриганстве, и был готов признать этот факт. Он стремился добиться главного: ошеломить Грандкорта известием, что придется сделать предложение девушке, которая знает о темной стороне его жизни и испытывает страх, если не отвращение. Наконец Грандкорт взглянул на него и презрительно произнес:

– Что же из этого следует?

В ответ на объявленный Лашем шах этим кратким вопросом был поставлен мат. Лаш пожал плечами и собрался уйти, когда Грандкорт повернулся к столу и невозмутимо, словно ничего не произошло, произнес:

– Сделай одолжение, принеси перо и бумагу.

Ни один громогласный властитель не обладал такой магической силой над своими подданными, как медлительный, вялый Грандкорт над окружающими. Почему, вместо того чтобы послать его к черту, все выполняли его приказы? На этот вопрос не было ответа даже у тех, кто ему повиновался.

Перо и бумага мгновенно появились на столе.

– Дождись письма, – произнес Грандкорт, что-то быстро написал и, сложив листок, оттолкнул от себя. – Пусть Хатчинс немедленно отвезет, – распорядился он.

Как и предполагал Лаш, письмо было адресовано в Оффендин, мисс Харлет. Едва раздражение немного улеглось, он обрадовался, что громкой ссоры не случилось. Однако не оставалось сомнений, что этот выпад не пройдет для него даром: так или иначе, а платить за дерзость придется. Ясно было и то, что его слова только укрепили намерения Грандкорта. Но что из этого выйдет, Лаш мог только гадать.

Однажды утром мистер Гаскойн явился в Оффендин с хорошей, по его мнению, новостью: миссис Момперт назначила Гвендолин встречу на следующей неделе, во вторник, в Вончестере. Он ни словом не обмолвился о том, что случайно услышал о возвращении мистера Грандкорта в Диплоу; он не больше племянницы знал о поездке поклонника в Лебронн и чувствовал, что в эту горькую минуту упоминать об упущенных блестящих возможностях было бы жестоко. В глубине души Гаскойн осуждал Гвендолин за каприз, хотя и признавал, что Грандкорт вел себя весьма странно – внезапно сбежал в самый ответственный момент, когда ухаживания приближались к торжественной развязке. Здравый смысл подсказывал пастору, что теперь его долг перед племянницей заключался в убедительном наставлении примириться с судьбой, поскольку изменений к лучшему ничто не предвещало.

– Новый опыт покажется тебе интересным, дорогая. Не сомневаюсь, что, претерпев посланные свыше испытания, ты станешь еще более достойной восхищения.

– Не могу делать вид, что будущее меня радует, – ответила Гвендолин, впервые проявив раздражение в разговоре с дядей. – Но я в полной мере сознаю, что должна его принять. – Говоря это, она не забыла, как недавно дядя также увещевал ее решиться на совершенно другой шаг.

– Благоразумие научит тебя держаться должным образом, – продолжил мистер Гаскойн еще более возвышенным тоном. – Уверен, что миссис Момперт составит о тебе благоприятное впечатление. Ты сразу поймешь, как вести себя с дамой, обладающей превосходством во всех отношениях. Испытания настигли тебя в ранней молодости, и потому тебе будет легче их переносить, легче с ними смириться.