Поразительно, но, уступив доводу о своей невиновности перед миссис Глэшер, Гвендолин перестала воспринимать прошлое Грандкорта с отвращением. Ужас, испытанный ночью при мысли, что она совершит преступление, выйдя замуж за Гранкорта, постепенно исчез. Гвендолин думала о женихе, каким бы он ни был, только как о человеке, над которым она собиралась получить неограниченную власть. Поскольку вопрос о любви к нему никогда не возникал, всякое проявление внимания с его стороны уже казалось великим благом. Бедная Гвендолин не испытывала благоговейного ужаса перед непреодолимыми, повелительными силами брака и считала, что всегда сможет настоять на своем. И все-таки прошлое жениха породило новые сомнения: что, если он значительно отличается от других мужчин? В итоге Гвендолин придумала небольшую уловку, чтобы узнать, чего именно жена могла требовать от мужа.

Несмотря на все эти размышления, она сделала удобную для верховой езды прическу и спустилась в гостиную в амазонке, чтобы ни на минуту не задерживать приятную прогулку. Хотелось снова забыться в бешеной скачке и почувствовать прежнюю дерзость. Тяжкий груз уже покинул ее душу, поскольку при свете дня сомнения и опасения угнетали значительно меньше, чем ночью.

– Мама, оденься получше и не забудь кружевную накидку, – потребовала Гвендолин, прежде чем отправиться в гостиную. – Ты должна выглядеть настоящей аристократкой, а не бедной родственницей.

Когда Грандкорт бережно взял ее левую руку и посмотрел на кольцо, Гвендолин серьезно произнесла:

– Очень мило с вашей стороны обо всем позаботиться.

– Вы скажете, если я что-нибудь забуду? – спросил он, не выпуская ее руки. – Я исполню любое ваше желание.

– Но я крайне неблагоразумна в желаниях, – рассмеялась Гвендолин.

– Именно этого я и ожидаю. Все женщины неблагоразумны.

– В таком случае я буду чрезвычайно благоразумной, – заявила Гвендолин, вырвав руку и надменно вскинув голову. – Не потерплю, чтобы меня считали такой же, как все.

– Я этого не сказал, – возразил Грандкорт, глядя на нее с обычной торжественностью. – Вы совсем не такая, как другие.

– Какая же? – уточнила Гвендолин.

После обычной паузы Грандкорт ответил:

– Вы – та женщина, которую я люблю.

– О, какие прекрасные речи! – со смехом воскликнула Гвендолин. Мысль о той любви, которую он при странных обстоятельствах подарил другой женщине, уже стала привычной.

– Подарите прекрасную речь в ответ. Скажите, когда мы поженимся.

– Не сейчас. Сначала мы промчимся по холмам. Я так об этом мечтаю, что не могу думать ни о чем другом. Скорее бы открылся сезон охоты. Воскресенье – двадцатое и двадцать седьмое, потом еще понедельник и вторник. – Гвендолин считала на пальцах, глядя на Грандкорта и всякий раз очаровательно кивая, а потом наконец хлопнула в ладоши и радостно провозгласила: – Охота начнется через десять дней!

– Значит, давайте поженимся через десять дней, – заключил Грандкорт.

– Что в таком случае обычно говорят женщины? – лукаво осведомилась Гвендолин.

– Соглашаются, – ответил застигнутый врасплох жених.

– Тогда я не согласна! – заявила Гвендолин, натягивая перчатки и насмешливо глядя на Грандкорта.

Сцена импонировала обеим сторонам. Более примитивный и грубый поклонник уже перестал бы восхищаться остроумием и прелестью дамы сердца и перешел к физическим действиям, чем разрушил бы очарование момента. Грандкорт предпочитал драму, поэтому, чувствуя себя хозяйкой положения, Гвендолин с каждой минутой становилась все веселее и с удовольствием играла роль царицы. Возможно, если бы Клезмер увидел ее в эти минуты бессознательной игры, то оценил бы способности намного выше.

Когда же они помчались галопом, восторг подсказал поспешить со свадьбой – ведь тогда это восхитительное развлечение станет неотъемлемой частью жизни. Гвендолин больше не спорила с собой относительно того, что уже было решено в принципе, и согласилась назначить свадьбу через три недели, несмотря на трудности за такой короткий срок приготовить приданое.

Лаш хотя и не получил формального сообщения о помолвке, по множеству признаков без труда догадался о важном событии. Однако он хотел услышать от патрона хоть что-нибудь и после нескольких дней молчаливого ожидания потерял терпение, чувствуя, что грядущие изменения неминуемо затронут его лично, и желая узнать, в чем именно будут заключаться перемены. Прямо сопротивляться этому браку было уже не в его интересах. Лаш мог бы без труда доставить Грандкорту массу неприятностей, но тем самым навредил бы себе. Конечно, он не отказался бы немного расстроить мисс Харлет, но ведь неизвестно, что ждет впереди. Упрямое своеволие Грандкорта ничуть не удивило Лаша, и все же его причуда в отношении этой девушки представила патрона в новом свете – как личность обреченную, ведомую зловещим предопределением. Оставалось одно: пожалеть, что от рождения наделенный огромным богатством человек испортил собственную жизнь намного быстрее, чем это было необходимо. Возражая против брака, Лаш заранее представлял его негативные последствия.

Грандкорт не ленился сам писать письма и отдавать распоряжения, вместо того чтобы по обычаю поручать подобные дела Лашу, да и вообще демонстративно игнорировал его услужливость; даже завтракать предпочитал в одиночестве, в своей комнате, нарушив многолетнюю традицию. Однако трудно было избежать встречи с глазу на глаз, и однажды после обеда Лаш поспешил воспользоваться редкой возможностью и спросил:

– И когда же состоится свадьба?

Грандкорт устроился с сигарой в кресле возле камина, где дубовые поленья неистово пылали, покрываясь приятным глазу тонким налетом пепла. Обитое красно-коричневой бархатной парчой кресло создавало благородный фон для бледного лица с правильными чертами и тонких изящных рук. Если бы не сигара, его образ вполне мог бы появиться на портрете Морони [35] – так он был неподвижен и величественно-безмолвен. Однако на вопрос Лаша Грандкорт ответил без обычного промедления: