— Так где, говорите, это самое «Гнездо»?

— Следующий дом, желтого цвета. Вход с улицы.

Булгаков шел по Екатерининской, мимо домов с колоннами, мимо апрельских акаций, только пробуждающихся к жизни. Моря по-прежнему не было видно, но дыхание его чувствовалось всё сильнее — солёное, влажное, с нотками водорослей и рыбы.

Булгаков шёл и думал: правильно, правильно он сделал. Нечего ему делать ни в Киеве, ни в Грозном, ни во Владикавказе. Выбор простой: либо Юг, либо Север. Но на Севере красные, а красным нужно что-то совсем уж простое, дважды два четыре, а это в целом мире давно всем известно. Ему же хотелось если не сложного, то интересного обязательно. Вот как здесь, где всё чужое, незнакомое, гимназист с тяжёлым взглядом, извозчик, торгующий совестью за двугривенный, невидимое море, которое точит берег и не спрашивает, хочет он этого или нет.

Севастополь жил своей жизнью, и Булгаков чувствовал, что эта жизнь входит в него, как входит в лёгкие тревожный, наэлектризованный воздух перед грозой.

Идти и в самом деле недалеко. Ноша легкая, небольшой чемоданчик. Да и пяти копеек у него всё равно не было. Последнюю ценность, золотые часы, пришлось отдать хозяину фелюги, доставившей его из Сухума в Севастополь. Впрочем, часы всё равно были неисправны, к тому же, и дамские. Хозяин фелюги — человек с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся оливку, — долго вертел их в смуглых пальцах, дул на стекло, прикладывал к уху и наконец изрек с глубоким вздохом:

— Это, капитан, не часы, а одна конфузия. Но ради вашего благородного вида… беру.

Булгаков тогда лишь хмыкнул. Конфузия так конфузия. Зато сейчас ноги твердо ступают по улице, ведущей если не к храму, то к кабаре. Тоже неплохо. Ничего, обустроится, купит другие, тоже золотые, для Тани. Непременно.

Под аляповатой вывеской «Гнездо перелетных птиц» («Гнездо» было выведено крупными желтыми буквами итальянского шрифта, а под ним буковками поменьше и попроще, красными, «перелетных птиц», и всё это на светло-голубом фоне, который уже слегка облупился) — двустворчатая дверь, обе половинки которой были приоткрыты. К двери вели три широкие ступеньки, но не вверх, а вниз — «Гнездо» располагалось в полуподвале. Из этой полутьмы тянуло прохладой, запахом пережженного кофе и еще чем-то неуловимым, очень портовым: смесью турецкого табака, рома, и давней, засохшей в щелях восточной сладости.

Он спустился, толкнул двери, желая открыть пошире. Не тут-то было. Не поддавались двери, изнутри каждую створку держала цепочка. Приоткрыты для вентиляции, а не для посетителей. Булгаков поморщился. Сквозняк тут был, видимо, на вес золота, и хозяин берег его пуще вина. Он постучал.

— Закрыто, дорогой, вечером приходи, — крикнули из глубины. Голос был густой, с ленцой, и сразу же растворился в тишине, точно его накрыли ватным одеялом.

— Мне назначено сюда! — сказал в ответ Булгаков, повышая голос и придавая ему ту самую металлическую нотку, которая когда-то так хорошо действовала на киевских венериков. — Аркадием Тимофеевичем!

Слова возымели действие — в темноте послышалось покашливание, и кто-то спустил двери с цепи. Цепь брякнула о косяк со звоном, напоминающим о кандалах, и створки, наконец, подались, открывая путь в чрево заведения.

— Заходи, заходи! — его впустил человек кавказской наружности. Седые усы торчали в разные стороны, как два пучка жесткой проволоки, чёрная черкеска с газырями сидела на нем ладно, хоть и была застегнута не на те пуговицы. На ногах — ичиги, мягкие, без каблука, делающие походку бесшумной и скользящей. Хоть сейчас на сцену в «Бродячую собаку», ежели бы таковая еще существовала в этом грешном мире. Человек окинул Булгакова быстрым, цепким взглядом — и сразу успокоился, видимо, признав в нем ту самую породу «перелетных», ради которых двери и держались на честном слове и одной цепочке.

— Ты Миша, Михаил Афанасьевич?

— Он самый.

— Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! — с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.

Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что — читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках — пепельницы-рапаны, дань моде на японское, а на одной из стен висел ковер с изображением горного пейзажа, где снежные вершины были вытканы почему-то розовым шёлком.

Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.

— Это — лучшая в России газета, — сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. — Свежая, сегодняшняя.

Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.

Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени — кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.

— Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, — он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.

Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!