Рука привычно сжимала стальную боевую кирку, левую сторону надёжно прикрывал щит. Склеенный из слоёв, прочный, как фанера советских школьных стульев, да ещё и обитый бронзой. Богато украшенный бронзой шлем, кольчуга двойного плетения из закалённых рифлёных колец и бронзовая маска-личина, продолжающаяся кольчужным полотном до самого живота. Чтобы прикрывать бороду. Потому что борода — это одна из самых важных моих частей тела.

Потому что я дварф.

Местные называют себя «настоящие люди», потому как тут есть ненастоящие и не совсем люди. Но если не мутить себе мозги, я типичный дварф, хоть за бороду и в палату мер и весов.

И, надо сказать, весьма уважаемый дварф. На мне столько редкой бронзы и драгоценного железа, что, если всё это обменять на еду, хватит, чтобы дня три всю крепость кормить.

И оттого вдвойне страннее, что я делаю тут, за стенами.

За стенами, как правило, ходят те, кого не жалко. Например, этот отряд охотников в количестве восьми человек... Тьфу ты, дварфов! Состоял он из двух главных старых охотников, которые уже свыклись с этой ролью, четырёх недавних, которые не свыклись, и двух молодых дварфов, так называемых «попутчиков». Попутчики шли с охотниками до первой цитадели, где были нужны рабочие руки и где эти руки было чем кормить. Перераспределение населения, обмен генами, всё такое.

Отряд, придя в крепость, получил еду, пиво и пополнение. Меня и некоего Торва Белозуба. Белозубу было пятьдесят девять лет, что весьма уважаемо для дварфов. Живут они, то есть мы, дварфы, часто лет до семидесяти, если не помогать с приближением, скажем так, конца. Жизнь тут тяжёлая, медицина хромает, зато еда натуральная. Подозреваю, что это примерно как лет тридцать для людей Средневековья. Потому как в совете старейшин сидит бородачей двенадцать, а туда попадают только после того, как сто лет стукнет.

Насколько местные годы соответствуют нашим? Ну, нутром чую, что очень рядом, потому что они тут месяцы считают, а луны тут нет.

В любом случае, Белозуб был ещё довольно крепок, и первые седые пряди только появились у него в бороде. За свою долгую жизнь он так никогда и не показал себя. То есть его выгнали вообще только за то, что он не достиг высот мастерства в выбранной профессии до того, как состарился. Белозуб был портным, и хорошим портным. Но не мастером. Ещё он был смелым, много времени проводил в тренировочных залах и больше десяти раз ходил за стены. Его все любили, в цитадели у него осталось двенадцать детей, и я даже не знаю сколько внуков. На большом совете своё мнение он оглашал сто девятым, если считать после старейшин, разумеется. Но для того, чтобы занимать место в цитадели, этого оказалось мало.

Это может показаться жестоко. Да, собственно, так оно и есть. Но такова жизнь дварфов. Так что Белозуб отправился в темноту диких пещер вполне ожидаемо, и ему будет трудно винить в этом кого-либо, кроме себя.

В руках он сжимал бронзовую боевую лопату — что-то больше напоминающее двуручную секиру, — а броня его была мастерски сделанной стёганкой из сукна местного нитяного гриба, обшитой кожей гигантского слизня, усиленной бронзовыми и хитиновыми щитками. Шлем набраный из зубов того же слизня. На лучшее он себе не заработал, даже борода прикрыта только кожаной бронёй.

Короче, я-то весьмa уважаемый челове... Тьфу ты, дварф. И оттого вдвойне страннее, что я тут, снаружи. Надо сказать, я сам в этом виноват...

Идущий впереди старый охотник поднял руку и сделал жест: «остановиться и сосредоточиться». Рука была покрашена чем-то слабо фосфоресцирующим, чтобы в темноте было виднее. Мы молча сдвинулись поближе друг к другу, оставляя в кругу волокит. Волокиты нервно рыскали глазами по сторонам, держа тонкие колёса из местной грибной фанеры как щиты. Изредка показывали соседям пошлые знаки руками, и сдавленно хихикали в бороды. И вообще выглядели откровенно счастливыми. Как дети на школьной экскурсии.

Впрочем, это была уже как бы не двадцатая остановка, хотя мы отошли от цитадели от силы километра на три. Увы, ближе нигде нужного места не нашлось.

В отличие от упёртых дварфов, которые слушались каждый раз как в первый, тщательно занимая одно и то же, определённое старшим место в строю, я изрядно заскучал.

Впрочем, наша цель была уже совсем близка. Мы почуяли её сильно раньше, чем увидели.

Воздух в боковом тоннеле изменился. Каменный холод, привычный и сухой, стал влажнее и теплее, словно кто-то дышал в лицо сквозь мокрую ткань. Пошёл тот особый запах, который мы различали безошибочно: сырой камень, ржавчина, подпревшая грибница и слабая, почти сладковатая серная вонь. Не тухлятина. Не гниль. Живое место. У нас в цитадели была пара таких мест.

Проблема в том, что до половины из них вели как бы не ещё более длинные проходы. В основном подземье — это голый камень, а островки жизни в нём словно крохотные оазисы в пустыне. Даже для местной экосистемы маловато голого камня, нужно хоть немного более благоприятные условия. Минералы содержащие серу и железо, вода...

Мы сделали ещё сотню шагов, подойдя поближе к повороту... И, разумеется, шедший впереди старший охотник, Грим, остановился, поднял кулак, и отряд снова послушно замер.