Нашлемные лампы давали мало света, но теперь к их оранжевому отблеску прибавился свет, падающий из-за поворота. Кромешного мрака в местном подземье полно. Но вот в островках жизни его никогда не бывает. Там всегда люминесцентный сумрак — источников света хватает. Мягкий зеленоватый цвет от влажных толстых «матрасов», часто разбросанных по стенам и камням. Это колонии микроорганизмов. Когда совсем голодно, дварфы их собирают и едят. Главное — тщательно отделить из слоёного «пирога» второй, желтоватый слой, высушить и есть получившуюся губчатую дрянь маленькими кусками. Но всё равно опасно и не очень питательно. Есть и всяческие личинки и рачки, которые ими питаются. Эти ютятся чаще на стенах и в укромных закутках, где влажно.

Если свет бежевый, как сейчас, — скорее всего, это вуаль над стоячей водой, собранная из множества бактерий. Как её есть, дварфы тоже придумали, но тут нужны специальные сети, больше похожие на огромные ракетки с плотными кусками ткани.

Янтарный отлив — жди склизких камней, покрытых рыжей коркой или красным налётом, похожим на ржавчину. Эту дрянь жрать пока не научились, но вокруг таких выходов обычно тоже есть своя экосистема. А главное, камни, на которых такое растёт, содержат железо. Дварфы — единственные в подземье, кто может его выплавлять. И даже делать сталь. Полагаю, это и есть тот самый пресловутый адамантит. Или мифрил. На дварфийском она называется просто седой бронзой.

Грим наконец решил, что всё тихо, и махнул рукой, разрешая движение. Мы медленно и тихо, едва слышно позвякивая оружием и доспехами, перестроились обратно в походный порядок.

За поворотом тоннель резко расширялся. Почти сразу в глаза бросилось множество «пеньков». Дварфы ходили сюда за грибниной многие годы. Начали попадаться первые грибы. В основном белые и круглые. Раздувшиеся, похожие на гигантские шампиньоны. Очень ядовитые. Мох, отсвечивающий синим, лежал вокруг них пятнами. Есть его тоже можно, но это требует очень долгой и трудной обработки. В воздухе вокруг метались мелкие насекомые похожие на светлячков — многие были разнообразными светляками. Их можно было есть прямо так, и многие из охотников не упускали случая.

Стараясь не входить в слабо светящийся туман над небольшим озером, мы обошли каверну вдоль берега, ища новую поросль. Вскоре из темноты выступили первые столбы. Сперва один, потом ещё два, потом целая толпа. Они стояли тесно, будто в пещере вырос лес забытых колонн. Не древесных, конечно. Ни один человек не спутал бы их с деревом. Скорее с костью, поросшей старой шкурой, или с вытянутым гнилым куском мяса, который вдруг окаменел. Никаких ветвей и прочего — реально столб.

Прототакситы поднимались на высоту в три, в четыре, а местами и в шесть ростов дварфа. Эта дрянь медленно растёт, скорее всего, им было лет сорок, не меньше. Поэтому и приходилось при каждом удобном случае пополнять запасы: защищённые рощи в цитадели не справлялись с покрытием всех нужд. У основания прототакситы были толсты, бугристы, опоясанные вздутиями и складками, словно у них когда-то была мягкая плоть, но потом она затвердела. Поверхность их состояла из волокон, жёстких, как старый канат, и налёта, напоминавшего сухую шкуру гриба. Здесь и там в толще коры проступали бледные жилы, а из трещин свисала белёсая бахрома.

Между столбами ветвились по полу пещеры канаты корней или грибных жил. На один я поставил сапог по своей, ещё человеческой привычке. Как будто на гнилую колбасу наступил — скользко и мягко.

Грим медленно выдохнул.

— Хорошая роща, — шепнул он одобрительно волокитам. — Жирная.

Дварфы посмотрели, и согласились, выразив это короткими жестами.

Старший над волокитами, кряжистый дварф по имени Уль, одоспешенный не хуже меня, опустился на одно колено и коснулся пола рукавицей. Камень здесь был не голый. Его покрывал сероватый войлок из грибной пыли и корки. Местами белый, как плесень на сыре, местами охристый, будто кто-то разлил по камню разбавленную ржавчину. Уль потёр между пальцами налёт, поднёс к носу, кивнул и, не оглядываясь, сказал:

— Свежо. Водой тянет. Значит, сердцевина не сухая. Точно сделаем два волока только на матки, и ещё нормально для ферм останется. Если повезёт, хапнем шпата и дранки на две недели работы...

Дварфы пускали в дело практически всё, даже камень. А уж из этих странных образований они использовали каждый кусочек.

— Может, тогда три волока? — буркнул сзади молодой волокита Хедди, попавший на вылазку именно как самый молодой и бесполезный. Если выживет и не пострадает, станет мужчиной и сможет говорить на совете. Сколько там в цитадели дварфов? Две тысячи с чем-то. Разумеется, по сути это означало, что до него очередь не дойдёт никогда.

— Будешь болтать, — ровно ответил Уль, — пойдёшь впереди камнем по стенам стучать.

Эту часть я помню по вылазке из позаимствованной памяти тела. Молодых полагалось слегка напугать, чтобы не начали геройствовать. Тут ситуация сложная: в идеале всё пройдёт хорошо и спокойно. Не в идеале погибнут если не все, то многие, и, что хуже, задача не будет выполнена. Очень редко бывает что-то посередине. Поэтому Уль предпочитал сделать всё быстро и вернуться хоть с хорошей добычей, но не замахиваться уж прямо на огромную.

Что делало ему честь, обычно дварфы входили в раж и не могли остановиться. Ведь всегда хочется же еще немного больше. За это его выдающееся свойство, знать меру, Ульф и страдал. В смысле, был одарен честью выводить волокит в вылазки. Надо же над молодняком старшего поставить, а Ульф шестой десяток разменял.

Отряд волокит стал раскладываться без лишней суеты. Двое сняли с вьючника специальные крюки и клещи с раздвоенными концами-клыками. Трое вынули из кожаных чехлов короткие тяжёлые пилы, зубья которых были сделаны не из металла, а из вставленных в бронзу острых минерализованных пластин. Ещё двое раскрыли длинные плоские корзины с мокрым мхом, в котором дымились угольки. Не огонь. Тление. Сладковатый дым от особого плесневого трута отпугивал часть мелкой дряни и, по словам стариков, не нравился прыгункам.