— Пошумим, — сказал Грим.

Белозуб жестами передал приказ дальше. Видимо, привычка. Я вот что-то занервничал, а Белозуб, наоборот, расслабился, даже заулыбался. Он упёр свою хищную лопату в землю и начал поправлять свою, состоящую из сегментов ползуна, броню. Увидел меня, бросил мне несколько жестов. Что-то вроде: «Таких я ещё не убивал». Я оскалился в очень нервной улыбке.

Но по выражению лица можно было понять: Белозуб собран и сосредоточен. Впрочем, угрюмый дварф — редкость. Они тут все большие шутники. Скёлль однажды сказал, что мысли о смерти стимулируют чувство юмора. Не уверен. Да и вообще, об этом лучше рассуждать в Пиршественном зале.

Охотники зашоркали ногами по камням, зашуршали оружием, слева от Белозуба один из дварфов тихонько ударил в землю пилой.

Но все оставались настороже. По идее, Бледные должны были понять, что нас много и мы странные. Кто же шумит тут, во тьме? И уйти с дороги. Но был небольшой шанс, что стая слишком большая или слишком голодная, и тогда они попытаются убить нескольких из нас. И ещё был не совсем уж маленький шанс, что на шум прибежит нечто крупное. Для действительно больших тварей шум — это вызов.

Дварфийская рулетка. Пошурши за стеной.

Пауки отступили, Уль и Грим прошли за ними несколько шагов. Растительность подземья не из тех, в которой можно затеряться, а в этом месте её и вовсе не было. В мечущиеся пятна света от их фонарей то и дело попадали притаившиеся многоногие твари. Досадливо пощёлкивая хелицерами, или что там у них, они стремительно убегали обратно во тьму.

Тем временем я стремительно проваливался в липкий, не дварфийский страх. Страх дварфа ясный, холодный, как скальпель. Он отсекает лишние мысли, оставляя только цель.

А вот я, похоже, малость запаниковал. В общем, присоединяясь к общему веселью, я не стал шуршать или тихонько постукивать. Я подобрал с земли острый обломок камня, увесистый и хваткий, и запустил им в наглого паука, который мелькнул на границе видимости. До моей цели было шагов двадцать, а дварф, в котором я сидел, год за годом отбрасывал в отвал испорченные заготовки и пустую руду. Я метнул свой снаряд с неожиданной для самого себя силой и точностью. Камень врезался пауку в башку с громким хрустом. Кажется, выбил глаз.

Тварина завизжала. Могут ли визжать пауки? Не знаю, как ваши, а наши могут. Было похоже скорее на свист. Очень громко. Оглушающе. Охотники аж присели.

Пауки заметались неясными тенями. Грим посмотрел на меня и жестом показал: «идиот». Жест похож на ваш, когда стучат кулаком по лбу, только у дварфов кулак размашисто заносится над головой и касается темечка. Кажется, будто он как бы падает на голову. С поправкой на язык жестов, даже скорее «стукнутый». Придурок, если по-нашему.

Судя по звукам, человеко-пауки подобрали своего раненого и скрылись. Охотники сбились в кучку, волокиты тоже, явно готовясь к отчаянной драке. Дварфы очень редко бегут, поддавшись панике, как люди. Все замерли. Но всё было тихо.

Досадная оплошность. Старый Враг был на удивление злопамятен. А эта его разновидность особенно. Я только сейчас это вспомнил. Однако в этот раз, возможно, я избавил нас от нападения. Или, наоборот, поставил всех под угрозу смерти. Во тьме подземья нет правильных решений, есть лишь пространство вероятностей, и каждый поступок лишь слегка сдвигает спектр возможных исходов. Оттого дварфы такие фаталисты.

Ух, по-умному вышло. Как будто кто-то другой в моей голове подумал.

Мы ждали недолго. Быстрый обход Уля и Грима вокруг, и мы потащили волоки дальше.

А меня тем временем настиг дварфийский стыд. Он не сильнее человеческого. Даже удивительно. Мне было стыдно за свою глупость, хотя я умом понимал, что мой камень вряд ли бы что-то изменил. Отогнал бы пауков, если бы они всерьёз планировали напасть, или, наоборот, спровоцировал на атаку. Но бородатые социальные инстинкты кривили мне губы и болезненно грызли кости, заставляя испуганно заглядывать в бородатые лица. Но, как и у людей, дварфы сравнительно быстро забывают чужие ошибки. Что мы, что дварфы, составляем свою идентичность через представления других о себе. Вернее, через свои представления о представлениях других о нас. Но единственный, о ком мы думаем действительно часто, долго и глубоко, — мы сами.

Однако следует извлечь уроки. Скёлль никогда не был особенно сообразителен, а удар по голове и моё подселение ситуацию только усложнили.

Пока я саморефлексировал, очень по-дварфийски — отхлёбывая грибное дварфийское пиво и держа наготове щит, — мы медленно двинулись дальше. Единственное, что выдало волнение Уля, который естественным образом взял на себя управление на обратном пути, так это то, что следующие метров триста мы прошли без остановок. А потом снова стали идти осторожнее. Хотя и не намного.