Пока волокиты готовились, мы, повинуясь резким командным жестам Грима, углубились в «лес». Надо было зачистить территорию. К счастью, тут можно было полагаться не только на слух: видно было шагов на двадцать, не меньше. Конечно, всего этого света было маловато — неровный и коварный пол прятался в глубоких тенях. Для того чтобы видеть прямо перед собой, у каждого из дварфов на голове был укреплён крохотный фонарь с горящей внутри желеобразной субстанцией. Хитроумные шторки выпускали свет лучем только прямо вперёд и немного вниз, так что со стороны лучик был почти незаметен. Будь я всё ещё человеком, мне бы этого света не хватило даже чтобы дорогу до родного холодильника найти. Но для дварфских глаз его вполне хватало. По крайней мере, куда ногу поставить, было видно без всякого дополнительного источника. Так что сейчас я чувствовал себя уверенно.

Примерно в этот момент я в очередной раз отпил пиво из своей громадной, не меньше чем трёхлитровой, кружки и понял, что всё это вот, которое вокруг, прекрасно. Липкий, воняющий разложением мох, гадостно-блеклые насекомые, жутковатый хлюпающий звук от падающих с гигантских полуживых слизней, величиной с детскую ладошку, — всё это вдруг стало приятным, интересным, заиграло яркими, не побоюсь сказать, весёлыми красками.

Я думаю, что дварфское пиво для неподготовленного человека, скорее всего, смертельно. Мы заходили всё дальше в «лес». Жизни стало больше, как и света. Под ногами появились светящиеся волосатые черви размером с карандаш. Очень ядовитые. И очень красивые.

Охотники по-прежнему вслух молчали, света уже было достаточно, чтобы можно было видеть жесты, и, надо сказать, жестовый язык у дварфов довольно развит. Болтали почти все, не покладая рук. Видимо, нервы и опьянение. Белозуб скалился и травил байки, умудряясь при этом не выпускать из рук свою здоровенную боевую лопату. Я смотрел на его истории вполглаза, держа наготове щит и боевую кирку.

У каждого волокиты, кроме инструмента, тоже был при себе широкий нож и что-то потяжелее. За грибниной не ходят без оружия. Грим кивнул Улю, убедившись что поблизости нет ничего опасного.

Уль первым выбрал столб у края рощи. Толстый, зрелый, с тёмной бурой корой и тремя белыми наплывами на боку. Обошёл его кругом, прислушался, постучал костяшками рукояти. Звук шёл глухой, плотный. Явно с мягкой сердцевиной. Живой. Вкусный.

Уль кивнул и показал жестом:

— Этот.

Работа началась почти торжественно. Впрочем, у дварфов почти всегда так. Любят они начинать новую работу. А вот когда она кончается, им, похоже, даже немного грустно.

Сначала двое сборщиков осторожно счистили со ствола верхний сухой налёт, как снимают с хлеба пригоревшую корку. Под ним проступила тёмная волокнистая поверхность, полосатая, с тонкими белыми нитями. Затем Уль сделал пилой первый круговой надрез, медленно, с усилием, но без резких движений. Пила вошла неохотно. Столб как-то влажно скрипнул, и этот звук был неприятный. Не жалобный. Просто чужой. Будто где-то внутри лопнула тугая жила. Что хуже, довольно громко.

Хедди ожидаемо вздрогнул.

— Не оборачиваемся, смотрим за тенями, — бросил нам Грим вслух. — Когда хорошая грибнина режется, она всегда ругается.

Я некоторое время пялился в белёсую взвесь впереди, но не удержался и бросил ещё один взгляд назад.

Второй надрез пошёл выше. Между ними должны были потом вогнать клинья, отделить пласт коры, осторожно принять медленно валящийся под своей тяжестью столб. Потом отрезать волокнистую массу из среднего слоя. Сердцевину старались не вскрывать слишком широко: запах свежей внутренности разносится далеко, а на этот запах приходит всякое.

Пока шла резка, мы, которые были лучше вооружены, встали по дуге. Грим на каменной глыбе, второй опытный охотник рядом, ещё пара чуть в глубине рощи, там, где столбы стояли особенно густо и тени между ними казались живыми из-за наших фонарей.

Тишина вокруг была странная. Не мёртвая. Наоборот. Живая и занятая своими делами. Где-то капала вода. Где-то скреблось мелкое. С высоких сводов сыпалась редкая мучнистая пыль. Иногда один из столбов тихо потрескивал, словно внутри него кто-то шевелился. Впрочем, скорее всего, так и было.

Следующие пару минут я напряжённо всматривался в темноту, прислушивался и очень старался не шуметь. Получалось лучше многих. Охотники потихоньку, по очереди, прихлёбывали из своих носимых кружек, выдавая волнение. Шум за нашими спинами всё нарастал.

Белозуб нашёл дикий шляпогриб — мягко сияющий ровным светом куст со свисающей с него склизкой бахромой. Примерно в половину роста дварфа, похожий на земные лисички грибы. Он кивнул мне на него. Мой рот наполнился слюной.

Вкусная штука, но в шагах тридцати от нас, а выходить из строя нельзя. Я отхлебнул из кружки. В голове прояснилось. Вдохнул чудесный аромат грибного леса. Нежные и мягкие даже на вид, приятного белёсого цвета личинки сновали под ногами. Привлеченные светом, вокруг кружились светящиеся оттенками синего и зеленого насекомые. А уже за ними из темноты бесшумно появились покрытые едва заметно светящимися узорами бабочки. И стали ловко ловить на лету и пожирать одурманенных нашим воскурением мелочевок. Эти хищные бабочки больно кусались, и на вид бы могли сойти за вашу моль, если бы не размеры. Мне кажется, такая бабочка не поместилась бы на тетрадный листок.

И именно в этот момент первая тварь кинулась на нас.

Красоту грибного леса трудно передать тому, кто никогда в нём не был. С другой стороны, оказавшись в нём, вы будете слишком заняты воплями и болью, чтобы оценить виды. Если уж решите как следует проникнуться, советую ходить в красивых и хороших доспехах, в компании таких же ценителей. Впрочем, возможно, особую глубину этому чувству придаёт дварфское пиво. А его вы много не выпьете. Ну то есть как много. Выпить успеете, но успеть опьянеть перед смертью — не факт. Но я совсем не против экспериментов, осталось найти добровольцев.