Над центральной частью Детройта развернулся невидимый купол. Энергия Маяка расходилась от резиденции концентрическими волнами, и с каждым новым кругом город оживал. Маги перестали кричать от боли, галлюцинации рассеивались, как дым на ветру, и видения собственной смерти таяли, уступая место обычной реальности, в которой были мороз и война, но не безумие. Кровь из носа останавливалась, мигрени отпускали, и люди впервые за несколько часов могли думать о чём-то, кроме смерти.

В радиусе действия артефакта мирные жители ощущали тепло и покой, контраст с чёрной тоской, которая давила всё это время, был таким резким, что несколько человек заплакали от облегчения. Через Воинскую связь я почувствовал, как сотни тысяч нитей расслабились одновременно: напряжение схлынуло, сменившись хрупким, осторожным спокойствием.

Мари-Луиз выпрямилась, расправив затёкшие плечи, и впервые широко улыбнулась.

— Работает, — констатировала она.

— Работает, — согласился я, глядя на индикатор расхода Эссенции.

Улыбка моя дрогнула.

Маяк справлялся с воздействием Кощея, Бездушного уровня третьей трансформации. Абсолют был четвёртой. Масштаб ментального давления, которому сопротивлялся артефакт, превышал расчётные параметры вчетверо, да и площадь, которую приходилось накрывать куполом, не шла ни в какое сравнение с Угрюмом. Там Маяк защищал компактное поселение в несколько тысяч человек, здесь — растянувшийся на десятки километров город с четвертью миллиона жителей.

Кристаллы держали купол, я видел это по ровному свечению рунных контуров, но Эссенция внутри них горела с такой скоростью, что у меня пересохло во рту. Шесть гигантских кристаллов, составлявших сердце Маяка, тускнели с каждым мигом. Под Угрюмом, против Кощея, тех же шести кристаллов хватило бы на месяц непрерывной работы. Здесь, против Абсолюта, индикатор расхода показывал цифру, от которой мне захотелось выругаться вслух.

Восемь, может быть, десять дней — и это в лучшем случае, при условии, что Хлад не усилит давление, что кристаллы не дадут микротрещин от перегрузки и что никто случайно не повредит рунный контур.

Потом кристаллы выгорят, купол рухнет, и ментальная защита исчезнет. Порталы были мертвы, подвоза Эссенции извне ждать не приходилось, а значит, запас оставался невосполним.

Я стоял перед Маяком, слушая его ровное гудение, и складывал в голове уравнение, решение которого мне не нравилось. Генератор Бастиона работал на форсированном режиме и мог отказать в любой момент, продовольствие гнило быстрее, чем мы успевали строить хранилища, а Эссенция утекала одновременно на контуры стен, на резервы магов и на защитные камеры.

Сверху, дополнительной нагрузкой на всё это лёг Маяк Жизни с его ограниченным ресурсом. Все жители города нуждались в еде, тепле и защите от ментального давления, а Абсолют снаружи не нуждался ни в чём из перечисленного.

Гонка со временем. Либо я убью Хлада до того, как Маяк погаснет, либо город утонет в безумии.

Литейные дворы Детройта располагались в промышленном квартале возле северо-восточной стены, и дорога к ним пролегала через полгорода. Мари-Луиз настояла на совместной инспекции, и я не стал возражать: когда командующий обороной и Хранительница вместе появляются на производстве, люди видят, что их не бросили, и работают увереннее. Такие визиты всегда служат двум целям: контроль обстановки, выяснение конкретных жалоб, что на фоне увольнения части линейного руководства Бастиона было особенно важно, и поддержание боевого духа.

Машина ползла по заметённым улицам со скоростью бегущего человека. За окном тянулись серые фасады жилых кварталов, на подоконниках которых вместо цветочных горшков лежал снег, набившийся в щели между рамами. Из труб поднимались столбы белого пара, быстро растворявшиеся в свинцовом небе.

Запах литейного двора я почувствовал раньше, чем увидел его ворота. Горячий металл, палёная окалина и едкий привкус химических реагентов пробивались даже сквозь закрытые окна автомобиля. Когда мы вышли, волна жара из распахнутых створок главного цеха ударила в лицо, и контраст с тридцатипятиградусным морозом за спиной был настолько резким, что кожу на щеках закололо.

Внутри стоял оглушительный грохот. Тяжёлые прессы били по раскалённым заготовкам с ритмичностью метронома, искры разлетались веерами из-под молотов, а литейные печи дышали оранжевым жаром сквозь смотровые щели, подсвечивая закопчённый потолок. Воздух в цеху был раскалён и сух, однако стоило отойти от печей на десяток шагов к стене, и холод снаружи просачивался сквозь бетон, превращая конденсат в наледь на металлических поверхностях.

У печи можно было жарить яичницу на собственном лбу, у стены — замораживать мясо на собственных коленях. Десять шагов между первым и вторым. Местные литейщики совершали этот переход по сорок раз за смену и, судя по лицам, давно перестали замечать абсурдность происходящего. Такого я не встречал даже в аду, описанном отцом Макарием, где хотя бы определились с температурным режимом.

Мастер литейного двора, грузный чернокожий мужчина с обожжёнными до белизны руками и сиплым голосом, встретил нас у центрального пульта управления. Он коротко кивнул Хранительнице и повернулся ко мне, оценивающе скользнув взглядом по моей фигуре.

— Производим шестьдесят процентов от нормы, — доложил он, перекрикивая грохот пресса за спиной. — Корпуса, гильзы, запчасти для турелей. С маготехническими снарядами хуже: сорок процентов. Рунная гравировка требует тёплого помещения, минимум плюс пятнадцать. У нас в гравировальном цеху восемь градусов тепла, и каждый градус обходится в Эссенцию, которой в обрез.