— По нашим замерам, от тридцати до сорока километров от центра города. Ближе помехи слишком плотные.

Я прикинул в уме. Тридцать-сорок километров через территорию, кишащую Бездушными. Возвести на той стороне стационарный портал, что займёт минимум сутки, а то и двое. Удерживать периметр вокруг него от тварей, которые будут ползти со всех направлений. Обеспечить коридор для переброски людей и грузов между городом и временной станцией. Полноценная военная операция, требующая ресурсов, которых у нас не было в избытке. И это ещё при условии, что сам Хлад не решит заглянуть на огонёк.

— А четвёртый вариант, — произнёс я, обведя взглядом всех присутствующих, — уничтожить источник помех. Убить Абсолюта. Зона подавления исчезнет, порталы заработают.

Инженеры промолчали. Все и так понимали, в чём загвоздка.

— Будет работать параллельно, — решил я. — Перкинс, запускайте ремонт. Мне нужны рабочие контуры и заряженные якоря к тому моменту, когда помехи исчезнут. Одновременно готовьте портативный якорь для выноса за периметр. Если ситуация станет совсем критической, пойдём этим путём.

Перкинс кивнул и повернулся к своим людям, раздавая указания. Я вышел из станции на улицу и остановился, подставив лицо ветру.

Ветер был холодным, неестественно холодным для июня.

Как я и опасался, координация между секторами обороны рухнула за считаные минуты после схлопывания порталов. Магофоны, амулеты связи, скрижали — всё, на чём держалось управление городом, превратилось в безжизненный хлам. Нет, оно функционировало, просто не могло подключиться ни к Эфирнету, ни друг к другу. Командиры четырёх секторов действовали автономно, не зная обстановки на соседних участках, не имея возможности запросить подкрепление или предупредить о вражеском штурме. Гонцы, отправленные пешком, добирались до адресатов за двадцать-тридцать минут, а обстановка на стенах менялась каждые пять. Мы теряли людей из-за собственной неспособности управлять обороной, а не каких-то гениальных тактических решений врага.

Мари-Луиз распорядилась перейти на сигнальные ракеты: красная означала прорыв, зелёная подтверждала, что нападение отбито, белая запрашивала подкрепление. Примитивная система, которой пользовались задолго до повсеместного распространения магической связи, и толку от неё было немного: ракета сообщала, что на западном фланге нужна помощь, но не уточняла, сколько тварей прорвалось и какого типа.

Я расставлял флажки на карте в штабе, пока гонцы один за другим прибегали с докладами и, едва договорив, разворачивались обратно. Лавалле организовал дежурную смену из молодых бойцов, способных быстро бегать, и каждый из них выглядел так, будто ему поручили спасать мир с помощью пары ног и хорошей памяти.

А затем последовал новый удар, откуда не ждали.

Температура начала падать ещё утром, и я списал это на последствия некроэнергетического заражения. К двум часам дня градусник на стене штаба показал ноль, и люди у входа ёжились, кутаясь в куртки, надетые поверх летней формы. К вечеру столбик рухнул до минус пятнадцати, и я понял, что ошибался. Это был вовсе не побочный эффект.

К ночи в Детройте стояло минус тридцать пять, и город, ещё четыре дня назад плавившийся в июньской жаре, выглядел так, будто его вырвали из лета и швырнули в сибирскую зиму. Небо затянуло тяжёлыми свинцовыми тучами, из которых сначала посыпал мелкий колючий снег, а к закату зарядил настоящий буран. Ветер выл между зданиями, забивая сугробами перекрёстки. Озеро Эри у южной стены покрылось коркой льда, которая прирастала с каждым часом.

Своё имя Хлад оправдывал сполна: аура его несла в себе не только привычные смерть и гниение, но и холод, магический и неестественный, расползавшийся от кратера во все стороны вопреки всем законам метеорологии, превращая город в ловушку, в которой живым нужны были тепло и укрытие, а мёртвым не требовалось ничего.

Безусловно Детройт привык к холодным зимам. Минус десять-пятнадцать в январе считалось нормой, и городская инфраструктура проектировалась с расчётом именно на такие температуры: утеплённые трубы, зимние генераторы, запасы топлива для отопления. Минус двадцать город ещё выдержал бы, но минус тридцать пять сломало всё без разбора. Трубы, рассчитанные на мягкие зимы, лопались даже с утеплением, и гулкие хлопки разрывов разносились по кварталам. Дизельное топливо в баках генераторов мутнело и густело, превращаясь в кисель, который отказывались жрать двигатели. Металлические конструкции литейных дворов становились хрупкими, и с утра начали поступать доклады о трещинах в станинах станков. Гидравлические системы прессов замерзали, поршни заедало, конвейеры вставали. Главное преимущество Детройта, его литейные дворы и мануфактуры, работало с перебоями.

Защитники, экипированные для июньской погоды, мёрзли на позициях. К вечеру первого морозного дня госпиталь Ишикавы принял больше сорока человек с обморожениями, и среди них были бойцы, простоявшие на стене всего четыре часа. К боевым ранениям прибавились переохлаждение и бронхит. Невысокая японка ходила между койками с непроницаемым лицом и отдавала распоряжения своим целителям негромким голосом, в котором я слышал подавленное напряжение.

Бездушным холод не причинял ни малейшего вреда. Трухляки маршировали по сугробам с той же тупой механической неотвратимостью, с какой шли по сухой земле. Стриги, покрытые инеем, становились только опаснее: хитиновые панцири на морозе затвердевали, и пули калибром ниже пулемётного застревали в них, не пробивая.

Стоя у окна штаба, я смотрел, как буран заметает улицы, и чувствовал, что холод пробирается даже сюда, за толстые стены резиденции, потому что Скальд на моём плече нахохлился и прижался к шее, грея перья моим теплом.

Ворон ткнулся клювом мне за воротник.

«На разведку не полечу, так и знай, — сообщил он через нашу ментальную связь. — Крылья к бокам примёрзнут. Это не трусость, это физика».

Я понимал, что происходит. Хлад вымораживал город с расчётом полководца, создавая условия, в которых живые не могли существовать, а мёртвые процветали. Осада превращалась в войну на истощение, где климат играл на стороне врага.