Смотреть на это — пропитанный кровью шарф, навеки закрытый глаз — было тяжело, и Исер лихорадочно закидал могилку землей.

Все. Готово.

Больше ничего сделать нельзя.

Не оглядываясь, Исер Фрумкин спустился с холма и отправился домой — спать.

Всходило солнце.

Скрип тяжелой двери. Журчание голосов.

Утреннее солнце.

Закрытые веки Блюмы наполнились теплым янтарным светом, но когда она наконец заставила себя открыть глаза, то немедленно об этом пожалела.

Большая синагога в Жабинске ничем не походила на уютный молельный дом в центре Тупика. Крашеные деревянные стены их маленькой синагоги словно впитали в себя тепло дыхания всех молящихся, а здешние стены холодно блестели отполированным камнем и резным металлом.

Блюма вздрогнула и привстала.

Она одна. Скамейка, на которой заснула Рохл, пуста.

Одна, но не совсем.

Острая ложка больно давила в бок.

Поморщившись, Блюма вытащила ложку из кармана юбки. Сжала черенок, провела пальцем по гладкой выпуклости, по острым краям. Почти залюбовалась.

Блюма глубоко зевнула. Как же она устала! Эту усталость не мог смыть никакой ночной сон. До чего же хочется оказаться дома — там, где пахнет свежевыпеченным хлебом, где можно заснуть на своей кровати, где тело давно промяло уютную ложбинку.

Но теперь ей не укрыться в кровати. И под кроватью тоже. Смерть легко ее там отыщет.

Блюма понимала: как бы далеко она ни убежала. Смерть всегда будет идти по пятам.

Смерть всегда возвращается.

Блюма тяжело задышала, пальцы у нее дрожали.

Она не желала снова увидеть темную незнакомку. Ни за что!

Ей удалось убежать, избавившись от своего лица, но что толку? Темная Вестница снова появилась, окликая ее по имени:

— Блюююююмааа…

Лилит упоминала кого-то в Дальнем Краю, кто мог бы помочь. Кто же это был?

Блюма вдруг осознала, что солнце давно взошло, а синагога все еще пуста, и никто не пришел на утреннюю молитву. Между тем сегодня, как никогда, синагога должна быть битком набита.

Где же все?

Тихонько, словно боясь потревожить глухую тишину молитвенного дома, Блюма выскользнула за дверь.

Повсюду были люди. А ведь обычно в такой ранний час на улице людей негусто — только молящиеся идут в синагогу.

Поначалу Блюма решила, что толпа собралась из-за свадьбы, но вскоре стало ясно — дело в чем-то другом.

Что-то случилось ночью. Что-то нехорошее.

Со всех уголков, неуклонно, как вода под горку, бежали жители городка. В одно и то же место. Блюму сразу же подхватило потоком. К тому времени, как поток выплеснулся на широкую улицу, куда все стремились, она уже не раз услышала эти слова — «Ребе», «упал», «очень серьезно», и по тону нетрудно было догадаться, что произошло.

Но она все равно не была готова к зрелищу, которое перед ней открылось.

Толпа запрудила улицу, люди стояли плечом к плечу, заполонив все пространство. Они входили в дом Ребе, тесно набивались в гостиную на первом этаже, поднимались по лестнице к порогу спальни, где лежал их Ребе. И повсюду толпились хасиды. Они раскачивались в молитве, лихорадочно листали Книгу Псалмов, вымаливая полное и скорейшее выздоровление; их бороды были мокры от слез.

Блюма проталкивалась и протискивалась сквозь толпу и скоро оказалась неподалеку от входа. Тут-то она его и заметила. Все-все смотрели на дом Ребе, и только он повернулся в другую сторону и, скрестив руки на груди, пристально глядел на дом неподалеку, на темные окна над броской вывеской лавки, битком набитой разнообразным товаром. Это был Йегуда-Лейб — бледный, с заострившимся лицом, такой же, как в их последнюю встречу.

Он тоже заметил ее — еще до того, как она подошла. С минуту они стояли, глядя друг на друга, а в ушах звучала разноголосица псалмов, которые нараспев читали хасиды.

— Йегуда-Лейб, — в конце концов выдавила из себя Блюма.

— Блюма, — отозвался Йегуда-Лейб. — Это ты… Что случилось с твоим лицом?

Они выбрались из толпы и, чтобы никто их не услышал, зашли за угол.

— Если я тебе расскажу, ты мне не поверишь, — ответила Блюма.

— Кажется, поверю, — сказал Йегуда-Лейб.

Блюма вздохнула. Может, и поверит, но ведь поверить — не значит понять.

— Я его обменяла, можно так сказать.

— На что?

— На то, что у меня больше нет лица. Такого, какое люди бы узнавали.

Она ожидала насмешек, но Йегуда-Лейб не рассмеялся, а нахмурился, словно оценивая выгоду такой сделки, и затем кивнул.

— А ты? — спросила Блюма. — Что случилось с тобой?

— Я и сам не слишком понимаю, — с отсутствующим видом ответил Йегуда-Лейб.

— У тебя волосы отросли.