— Тебе нужно отсюда что-нибудь? Бери.

Меня аж передернуло:

— Смеешься?

— Нет. Ну, Господь с ним… и с тобой. Как хочешь.

Обнял за плечи, и мы вышли вон из холла, и знамена фамилии, боевые штандарты предков, свисающие со стропил Босуэлл-корта, колыхались нам вслед. Мне отсюда уж точно было ничего не нужно, из дома, наполненного только горечью моих воспоминаний. Близ Хай-стрит, едва мы свернули из города на юг, едва не столкнулись с иными всадниками в узкой улочке — голосистая, хрипатая свора, наглая, словно лучшие псы Приграничья. На вымпеле бились три льва, пересеченные лентой бастарда. Предводительствовал ребятками парень разве что пятью годами старше Адама — начисто бритое треугольное лицо под боннетом набекрень, рыжие кудри, кошачьи зеленые глаза — от него шло неукротимое обаяние и веселье юности, несмотря на возраст мужчины. Никогда еще я не видел такого красавца. Словно подменыш-фейри среди блеклых смертных. Наглец внезапно учтиво раскланялся с Адамом и был таков.

— Это что за черт?

— Слишком легко для неудавшегося францисканца ты, Джон, вешаешь ярлыки на людей. Или, может, именно поэтому? Но то и вправду сущий черт — бастард покойного Бакэна, Джейми Треквайр. Граф, впрочем, признал его… Эй, Джок, Роб, что там еще такое! Гнать с дороги нищих!

Не лучше, чем с кузенами, обстояло дело и со своими. Свои вызрели. Мастера Хейлса всю зиму сжигало мучительное разочарование, что не он надел графскую корону по смерти отца, что он опять, навечно оставлен вторым в очереди наследования. И даже не рыцарь, не лорд! Чем заниматься нуждами вилланов, урожаем, подкармливанием приходских нищих Престонкирк, укреплением крыш амбаров в Хейлсе, стрелковой галереи в Хермитейдже, визитами к соседям мелким и крупным, новому графу, по мнению Патрика, следовало срочно возвести младшего брата в ранг землевладельца в Болтоне, выдать денег на новое платье и отправиться с ним вместе блистать ко двору. При дворе Патрик и Уилл были несколько раз со старым лордом Хоумом, пажами, еще детьми. А там такие бабы, поскуливал мастер Хейлс, они ж сами под нас прыгнут теперь! Двор представлялся ему раем, полным гурий, как то обычно воображают себе неверные.

Посему, когда Адам за обедом буднично велел брату собрать вещи да навестить вместе с Крейгсом Лиддесдейл, Патрик взбеленился. Такой приказ к началу весны значил только одно — что он может застрять в волчьем углу Приграничья довольно надолго, да еще и с весьма требовательным дядюшкой заместо главного.

— Не поеду.

— Что ты сказал?

— Не поеду. С чего бы во мне была там необходимость? Крейгс прекрасно справится, на то у него и полномочия от короля имеются, если уж тебе самому не оторвать сиятельную задницу от нагретого кресла!

Леди-мать отобедала и отправилась к себе, Уилл вышел за ней следом, за столом из Хепбернов оставались мы трое. Адам спокойно поставил кубок на стол, встал с места хозяина дома, сделал несколько шагов, остановился напротив строптивца:

— Я бы поостерегся, Патрик, на твоем месте разговаривать со старшими таким тоном. А не то…

— А не то ты сделаешь… что?

Патрик поднялся. Ростом он был вровень Адаму, разве что темноглазый. Руки его легли на пояс, голова пошла чуть вперед, как у кулачного бойца перед дракой. И он ухмылялся.

Но Адам взглянул на него, как если бы с ним заговорил мул епископа Островов.

— Я? Например, оставлю тебя без земли в Болтоне.

— Отец обещал этот надел мне!

Никогда не видел Патрика таким потрясенным. Нарушить волю отца?! Неважно, что того уже не было в живых. Скорей уж он поверил бы в небо, упавшее на землю.

— Всё верно. Но он мертв. А теперь твой граф — я.

Мастер Хейлс побелел, во все глаза глядя на старшего:

— Ты говоришь… как будто я твой слуга.

Это «слуга» он выплюнул в лицо Адаму, надеясь уязвить в нем рыцаря, но не преуспел, ибо наш граф помолчал чуток, как бы пробуя на вес это слово, а после вернул спокойно:

— А ты и есть мой слуга. Ты — мой вассал, Патрик Хепберн. И жаль, что приходится напоминать тебе об этом.

Патрик Хепберн молча взял со стола кувшин с элем, глотнул, не отрывая от Адама глаз, а потом засадил посудину об пол, так что осколки взлетели чуть ли не до лица. И вихрем покинул холл. Мы остались вдвоем, потом Адам, помолчав, двинулся прочь, ну и я за ним. Отодвинул перед старшим шпалеру на выходе. Не смолчал, не смог:

— Зачем ты так?

— Власти графа ни в чем не может быть противоречия, — он пожал плечами, отвечая на мой невысказанный вопрос в дополнение к первому. — Я многое не приемлю в правилах поведения отца, но тут он был прав. Да, даже если и брат.

— А если это буду я?

— А, брось. Не будешь. Мы думаем одинаково, как если бы у нас была одна голова. Какие у нас могут быть разногласия? А это Патрик, с ним по-другому нельзя.

Когда говорят, что с кем-то по-другому нельзя, я всегда настораживаюсь.

— Ты знаешь, что он отдал бы правую руку за…

— Первородство? Да. Но этого уже не изменишь.

И второй граф Босуэлл улыбнулся. Это верно, с таким бы и я не стал связываться ни за какую чечевицу. Безупречный рыцарь моего детства, где ты… но в нем сохранялось столько живого сердца, что он никогда бы не стал, как тот, первый.

— Ты не знаешь, а тот разговор, после которого отца хватил удар… ну, словом, он пригрозил, что если я и дальше буду столь непочтителен, так Патрик подойдет ему, как наследник графства, гораздо больше.