— Епископ, — отрезал я и скинул боннет так, чтоб стала видна тонзура, правую же руку опустил на рукоять бастарда. — Брат его милости мастера Хейлса и мастера Уильяма. Обращаться ко мне — милорд Брихин. Всё понятно или еще разъяснить?

Никто не мог бы сказать, что я не забирал круто. Повисла короткая тишина. Потом я понял, на что они смотрели — вовсе не на рукоять меча у меня на поясе, как мне вначале возомнилось. А на то, что на руке моей не было пастырского перстня. А дальше высокий нырком пошел вперед — безо всяких переговоров. Но прежде, чем вмешался Симс Свиное ухо или Уилл, по незнанию полагавший меня прежним нежным мальчиком, летящий мне в переносицу кулак был в десяти дюймах от лица остановлен рукой бывшего ландскнехта.

— Я прошел с Его императорским величеством Максимилианом от Тироля до Милана, прежде чем истинный Господин призвал меня, — мягко сказал Хаальс, но немецкий акцент придавал его речи дьявольскую насмешливость. — Святой Франциск огорчается, когда люди пренебрегают любовью к близким…

Кисть нападавшего хрустнула — ломались кости, глупец заорал и повалился куда-то вбок. Я переглянулся с Хаальсом.

— Ты должен научить меня, Франц.

— Непременно, сын мой.

Я огляделся еще раз. Теперь кругом молчали по-другому. Со второго взгляда этот хлев выглядел ничуть не лучше, чем с первого — включая разместившихся в нем скотов.

— Немудрено тут сгнить заживо и просто от мирной жизни… Где мой брат?

Патрик валялся на грязной простыне во втором этаже башни Дугласов. В третьем и выше располагались комнаты «покойного графа», и туда он, как и в Босуэлл-корте, не дошел, в чем я понимал его прекрасно. Простыни меняла служанка раз в день, тащила стирать, но свежие тут же пачкал гной, сочащийся из раны, несмотря на повязку. Сейчас девчонка как раз суетилась при нем, обтирая для охлаждения ему лицо водой с уксусом, вид у нее был затравленный. Ее мановением руки выслал вон прибывший с нами лекарь, опускаясь у ложа больного. Пахло кислым, высохшим вчерашним элем, потом и нечистотами — тоже. Комнату освещал камин да несколько свечей на столе в канделябре. Движения Скорняка были точны, но не слишком бережны, и больной разлепил набрякшие веки, заметался на постели, завидев нас:

— Милорд, я… милорд, вы… Богом клянусь, милорд!

Тут свеча колыхнулась, и свет ее уже явно коснулся меня.

Патрик выдохнул, неверной рукой перекрестился:

— Уилл… ты, Джон?! Ох, и напугали вы меня, черти!

— Вам бы лечь, ваша милость Патрик, — прервал его Скорняк. — А вы, ваши милости, вы двое, ступайте отсюда с Богом, дальше не ваше дело. Сэмми, малыш, подай-ка настойку ромашки да чистую тряпку.

Лекарский мальчишка засуетился возле больного. Мы вышли, притворив за собой дверь. И там же, на лестнице, я спросил полусреднего, потому что очень уж странное сделалось при виде меня у Патрика лицо — как если бы он увидел кого-то, кого люто боялся:

— С кем он меня спутал?

Уилл хмыкнул:

— Сам, что ли, не понял? Да с нашим отцом. Ростом ты сейчас аккурат с него.

Вот, значит, как. Хотелось бы — чтоб только ростом.

— Бог с ним, привидится же такое. Скажи, а где бы тут лечь? Кормят чем и когда?

— Кормят скверно, но когда скажешь. Но постного сразу не найдут, не ищи. А лечь можно тут, наверху, а можно в Колодезной башне. Правда, там сыровато.

Я посмотрел наверх лестничной шахты. С дороги не было у меня сил зайти к нему, куда три года не заходил никто.

— Тут — это завтра, пока же пошли в Колодезную.

Внизу лестницы я споткнулся и другой раз за этот вечер, но теперь не о горшок, а о человека. Девчонка, изгнанная Скорняком от постели больного, сидела на ступенях и рыдала, словно на похоронах. Увидев нас, наскоро утерла слезы и сопли, ухватилась за мою руку — без перстня — принялась целовать:

— Ваша милость, милорд епископ, скажите, чтоб он меня им не давал! Христом Богом молю, пусть он им меня не дает, я что хотите вам одному сделаю, только пусть не все, не сейчас только!

— Да ты кто такая? Что надо-то? Кто он, кому им, чего ревешь?

— Да Свиное ухо сказал, что ежели я не так буду за мастером Хейлсом смотреть, ежели зачахнет, так он меня всей своре отдаст насколько сдюжу, насколько они захотят.

— Свора? — переспросил я Уилла.

— Гарнизон, — пояснил тот. — Душ полтораста наберется, да еще те, что в рейде.

— А я сейчас не сдюжу, я месяц как родила, у меня болит всё в нутре, и между ног тоже, когда туда лезут. Я и троих-то не сдюжу сейчас, прошу вас, милорд, скажите ему… меня ж ваш приезжий лекарь вон выставил, значит, не справилась, всё плохо с милордом Патриком!

Обращалась она не к Уиллу, ко мне. Как же, лицо духовное, вместилище скорбей. Понимаешь ли ты, спросил отец Джейми. Что ж, теперь начинал понимать. Ну и нравы тут у них. Я постарался не перемениться в лице:

— Ничего с милордом Патриком не сделается, даст Бог. А ты не бойся, ступай к ребенку.

И по тому, как что-то дрогнуло в ее детском чумазом лице понял, что…

— Умер?

— Девочка, милорд. Мэри. Умерла. Христа ради, помяните ее в молитвах…

И заново принялась целовать мою руку, снова легшую было на рукоять бастарда.