— Тогда ступай спи — где ты там спишь, туда и ступай. Завтра, всё завтра. Помяну, покажешь могилу.

Предстоять одному за души многих. Да, я начинал понимать. Тут было чем заняться, отец Джейми не посчитал бы, что даром ем хлеб. Но сегодня мне самому определенно требовался отдых.

Бурые болота, видные из окна башни Дугласов, и над ними — только унылый писк куликов и зеленых ржанок. И сизые горы на западе. Да сассенахи, лезущие через границу, после Флоддена озверевшие совершенно. Да соседи, по той же причине потерявшие стыд.

Когда первая жгучая боль утихла, когда стало ясно, что англичане не пойдут к Эдинбургу, и следует опасаться только своих, мы сели собирать осколки. Второй раз за два года наша фамилия пала, но теперь уж — вместе со всей страной. Со смертью дяди Джорджа утратилось не только епископство Островов, что означало власть на Западе, но и контроль над казной. Крейгс унес с собой в могилу власть при дворе в части устройства хозяйственных дел короля, поскольку роль конюшего отнюдь не ограничивалась конюшнями — и покорность Ваутона Лафнесса. Те трое дальних кузенов, что занимали должности поменьше, были мягко, но уверенно смещены покойным государем ровно после свадьбы Адама, а Уитсом поскрипывал теперь, но крепился, претерпевая придирки вдовой королевы Маргариты. С самим Адамом ушло несколько должностей разом; несмотря на то, что многие из них были наследственными, странно было бы ожидать, что их сохранят нашей семье теперь, когда некому вступиться при дворе. Лорд-адмиральство и титул хранителя Трех марок уже не наши. Даже титул лэрда Лиддесдейла повис в воздухе — того и гляди, кто повзрослей вырвет его у нас, доказав свою сметку регентскому совету. Мать права, тут даже троим не разорваться. В наших руках были одни осколки, а кругом — достаточное количество зарящихся на них соперников за власть.

Власть. Это слово сопровождало меня с рождения. Это то, о чем чаще всего говорил первый граф Босуэлл — не о вере в Бога, не о преданности королю, но только о власти. Она была ему кровь и плоть Христова, и теперь я на своей шкуре понял его слова. Потому что когда мы прибыли в Лиддесдейл, ладони наши были пусты, у нас ее не было. А тут требовалось стать не только властью во плоти, но и законом, в дополнение к тем, что уже существовали в Долине. Приграничник живет по четырем установлениям. На закон королевства нахлестывает местный закон графства. Закон графства, как бык овцу, кроет Закон Марки. И все это вместе подпадает под Закон об измене — в случае нарушения Закона Марок обоих королевств. Сам черт ногу сломит, говоря откровенно. Частью то были писаные законы, а частью — свод неписанных правил, в которых человек, обладающий властью, блуждал, как волк посреди овчарен — за тем исключением, что среди людей Лиддесдейла агнцев не было вовсе. Порой я не был уверен даже и в том, что они христиане — жили-то совершенно по иному символу веры. Ежели отец Джейми считал, что с моим характером следует вступать в рыцарский орден, то прав был и старый Катберт — здесь мне самое место, все равно что среди сарацин. С тех пор прошло почти сорок лет, однако крик зеленой ржанки и посейчас неумолимо возвращает меня к кровавым годам моей юности.

Проснувшись на другой день в Колодезной башне, я понял, что надобно оглядеться. И огляделся. Увиденное с утра краше не стало — в покоях, где мы провели ночь, в камин не ссали, однако с наветренной стороны смердело от кучи нечистот прямо под окнами, а на беленом потолке расплывалось мокрое пятно. Франц встал затемно, следуя монастырскому распорядку и внутреннему чутью, и теперь я следил в окно, как серая ряса медленно ползет взад и вперед по грязному мартовскому снегу. Потом ветер, залетевший в окно, стал уж чересчур свеж для меня, я и захлопнул ставни.

Завтракать спустились вниз. Со вчерашнего дня местные тут сделали вид, что прибрали. Собаки неясной породы слонялись по холлу с выражением недоумения на мордах, ибо костей на полу больше было не видать, как и горшков с мочой. Дышать стало намного легче, но грязища редкостная и лютый холод — камин только-только растапливали с ночи. Неспешно живут, я погляжу, экие птицы небесные — не сеют, не жнут… Стол и лавки на помосте добротные, резные, однако их давненько не скоблили, стол не застилали скатертью. Уилл покосился на пустующее кресло с гербом Хепбернов, пока же он медлил — я взошел и сел. Место главы дома может оставаться незанятым только в одном случае, когда граф мертв. А это не так. Поварята разнесли снедь, а потом с некоторым запозданием я понял, что благословлять ее мне. Привыкай, Джон Хепберн, епископ Брихин, уж коли назвался.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

И навалились. И застучали, захрустели на говяжьих мослах челюсти, я же отставил потаж, велел повару порриджа, сыра, хлеба и подогреть эль. С чем подогреть? С медом и имбирем. Нет имбиря? Да с чем есть уже, хоть с прошлогодным моченым яблоком. Повар сам вышел в холл — с тревогою разузнать, что не так милорду епископу, и возвигся напротив меня всей тушей. А, верней сказать, ему просто было любопытно взглянуть на мальчишку, величающего себя епископом. Повар и должен быть толст, худой повар — повод насторожиться о качестве исполняемых им кушаний. Все так, сказал ему я, да вот только среди нас францисканец, да и Великий пост вообще-то нынче.

Кажется, он удивился. Не мне, но напоминанию о великопостном времени.

Симс, Мэттьюс-повар, оружейник Роб Кроу, старший конюх Энтони Поскакун, увиденные тогда впервые — их рожи стоят у меня перед глазами и сейчас, слово «лица» тут определенно не подходило. Все они сгнили в земле, как и моя молодость, но только память неисцелима, не лжет никогда.

Порридж принесли, с ним и густой эль с хлопьями печеного яблока, а вот хлеб, который приготовляли здесь не для господ, есть было невозможно совершенно. Мэттьюс извинялся, мол, господский хлеб окончился вчера, отнесенный больному. Тот же, что на столе, состоял из ячменной муки пополам с какой-то трухой, на излом был серым, а на вкус — англичан кормить. Если это такое приветствие нам с Уиллом от местных, то лучше знака и не придумаешь. Я отломил кусок, да и отложил молча, но не таков был Франц. С величайшей и простодушной серьезностью, истинную цену которой тут знал только я, обратился он к повару:

— Помню вот, стояли мы осадою вкруг одной несчастной крепости в герцогстве Миланском, гарнизон которой под конец начал голодать. А, вступя в оную, мы выяснили, что они уже подмешивают в остатки муки для хлебопечения растертую в порошок известь для побелки стен, а также и гнилую солому. Видом их хлеб в точности напоминал здешний… Есть ли в вашей местности подобного рода обычай?

Стук челюстей за столом прекратился, два десятка человек разом воззрились на простодушного Франца, который с кротчайшим видом преломлял хлеб. И то сказать, больше нам этакого дерьма вместо лепешек к столу не подавали.