Я даже не сомневалась, что каждого из своих детей Островский проверяет на отцовство. Мой не стал бы исключением, даже если бы я сидела на цепи и не выходила за пределы комнаты.

— Лаборатория не будет подделывать тест, — все никак не угомонится этот «чистюля» в белом халате.

— Доктор, вы не услышали, что я сказала? — Немного подаюсь вперед. — От вас необходимо делать лишь то, что я скажу и держать рот на замке.

Мне не нравится эта роль.

Она чужда мне, как третья нога или шестой палец. Быть такой «настолько» не мое, что я начинаю ненавидеть эту женщину в кресле, потому что она собирается сделать много мерзких и гадких вещей.

Но. Кто я такая, чтобы ее осуждать?

— Хорошо, Анфиса Алексеевна, — соглашается доктор, достает носовой платок и промокает пот над верхней губой.

Я снова сажусь ровно.

Не могу позволить себе расслабиться ни на минуту, потому что шкура «корыстной стервы» сидит на мне очень плохо. Одно лишнее движение — и она лопнет по швам.

— Вы скажете моему мужу, что брали у меня анализы, чтобы исключить вероятность ложного теста на раннем сроке. Вам виднее, ка это оформить в красивые и правдивые слова. Будьте убедительны — это в ваших же интересах. Вы скажете ему, что судя по анализу крови, я беременна около недели. И не забудьте сказать про мою повышенную фертильность.

Доктор кивает и снова промокает пот салфеткой.

Надо же, какая метаморфоза.

А вчера сидел в этом же кресле с видом демиурга и его даже не мучила совесть, что своими словами он ломает жизнь ни в чем не виновной женщины. Ему было все равно, через сколько унижений я пройду, что буду вынуждена сделать со своим здоровьем ради того, чтобы родить наследника одному больному ублюдку. А если бы «холостые выстрелы» Островского не попали в цель, меня бы просто списали как отработанный материал.

— В таком случае, доктор, — киваю на лежащий на его столе телефон, — наберите моего мужа и порадуйте его хорошими новостями. Только, пожалуйста, включите громкую связь.

Прежде чем уйти из больницы, я поднимаюсь на третий этаж, где лежат женщины, проходящие терапию перед подготовкой к ЭКО, нахожу аптеку и покупаю пару тестов на овуляцию.

Они мне пригодятся.

На улице уже вечереет.

Голова немного кружится от резкого морозного воздуха, который словно вливают мне в легкие.

На первом этапе все прошло хорошо.

Островский говорил сдержано, но пару раз переспросил, насколько все точно.

Потом поблагодарил.

И между двумя этими этапами его голос изменился. Стал… Мне тяжело подобрать правильное слово, но именно так звучала бы фраза: «я охеренный самец!» если бы ее моно было заключить в один единственный оттенок голоса.

Как говорил Аль Пачино в одной из своих ролей: «Тщеславие — мой самый любимый грех».

Ни один мужчина, даже если он богатый ублюдок, не откажется от роли альфа-самца.

Тем более тот, который на самом деле не альфа.

Я снова делаю знак водителю, что хочу прогуляться, заглядываю в ту же кофейню и сажусь за единственный пустой столик. В соболиной шубе я смотрюсь здесь чуждо, как выставленная в витрине сладостей парная телятина.

Набираю номер матери, мысленно еще раз проигрываю в голове весь сценарий.

— Ты решила вопрос с доктором? — без приветствия спрашивает она.

— Это не понадобилось.

— Что ты хочешь сказать? — Она даже голос не повышает — каменная и ледяная, как будто ко всему равнодушная.

Противно это признавать, но вся моя напускная холодность и расчет — это школа любимой мамочки. Когда-нибудь я даже скажу ей спасибо. Может быть. Когда меня, как и Свету, будет уже не достать, хоть для этого мне не придется уезжать за тридевять земель.

— Мама, я беременна.

Она долго молчит. Так долго и идеально тихо, что я даже смотрю на экране — не пропала ли связь. Но нет — все в порядке. Просто Инге Некрасовой нужно время, чтобы переварить новость о том, что она станет бабушкой.

— Это точно?

— Абсолютно. — Добавляю в голос немного растерянной улыбки. Я не могу радоваться этой беременности, это было бы подозрительно и нелогично. — Учитывая мои проблемы со здоровьем — просто чудо. И большая удача для всех нас, — последнее добавляю чуть тише.